Добронега

Романовский Владимир Вячеславович

Предслава, дочь моя, где ты. Где прячет тебя стареющий польский вояка, где хочет браком с тобою сочетаться на заре? Понятно, что недалеко от Вышгорода. Нужно ехать в Вышгород. Однако, меня предупредили… мне угрожали… Борис… да. До утра еще много времени. Или мало. Очень мало.

Дверь отворилась и в помещение вошли Добрыня и Борис. Владимир вскочил и подбежал к Борису.

— Как ты? — спросил он. — Здоров? Цел?

— Да, — недоверчиво протянул Борис, подозревая, что над ним издеваются. — А что? Я почти ничего

не пил сегодня.

— Где ты его нашел, Добрыня?

— Во дворе. Отлучался он куда-то, но вернулся.

— Отлучался на Подол?

— Вот уж сразу и на Подол, — заворчал Борис. — Ну и что, что на Подол. Подол — не такое плохое место. Есть и хуже места.

— Это точно, — подтвердил Владимир. — А никуда, помимо Подола, не ездил? Ни с кем?

— Ежели ты меня, отец, распекать опять собрался, так подожди до завтра. Сегодня праздник.

Владимир вздохнул с неимоверным облегчением. Борис развязно сел на лавицу, подпер голову рукой, и стал смотреть на сапоги Владимира. Добрыня остался стоять.

Как только меня не станет, или, что вернее, как только я потеряю власть, по любой причине, его убьют, подумал Владимир.

— Борис, — сказал он. — Как твоя дружина — готова к походу?

— Распустились слегка, — сообщил Борис. — Ну да ничего. Я их быстро в должный вид приведу, ежели надо. Ты знаешь — порядок я восстанавливать умею.

Что он мелет, подумал Владимир. Постыдился бы. Ах ты, чадушко мое любимое. Выпорол бы я тебя прямо при всех, с превеликим хвоеволием.

— Большую я тебе, Борис, ответственность назначить решил, — доверительно произнес он, — да вот не знаю, справишься ли.

— Я ответственности не боюсь, ты знаешь, — твердо сказал Борис.

— Ты-то может и не боишься, но мне-то не легче от этого. Ну да ладно. А сказывают, Борис, что вверх по течению Днепра и от Вышгорода на северо-восток объявилось войско печенежское. Мне бы идти ему навстречу, да занят я очень. А больше некому. Готов ли ты к походу?

— Ого, — вмешался Добрыня. — Войско?

— Заткнись, — отрезал Владимир. — Готов ли ты, Борис?

— Всегда я к походу готов, — ответствовал Борис. — Ты меня знаешь.

— Ну так вот. И моя безопасность, и Киева, и всей Руси, зависит от храбрости твоих молодцов. Иди же и отрази печенегов. Завтра прямо с утра выступай.

— Считаю за честь, — объявил Борис, переполняясь боевой отвагой. — Уж не подведу я тебя, отец! Давно я не хаживал я по полю брани. Забыл, что такое утехи кровавые, забыл! Беспощаден к врагам, милостив к своим! Ну ничего, вот и случай выдался вспомнить все.

Владимир подошел к сыну и обнял его.

— Дурной ты у меня, — сказал он. — Неприкаянный. Ну, пойдем со мной. Добрыня, иди с нами.

Втроем они поднялись к Владимиру в спальню.

— Раздевайся да ложись, — велел Владимир сыну. — Тебе нужно хорошо выспаться перед походом. Время позднее.

Борису

очень хотелось еще выпить, но возражать было не с руки. Грозен враг, и долог поход. Он не удивился, не спросил, почему это он сегодня спит в спальне отца.

Выйдя из спальни с Добрыней, Владимир запер дверь на ключ, а ключ всучил главе охраны.

— Войско? — спросил Добрыня.

— Что-то у нас в Киеве замышляется, — ответил Владимир. — Пока мы с Ярославом хвоями будем мериться в новгородском лесу, не было бы здесь смуты. Никому доверять нельзя, а это плохо.

— А что же за войско печенежское?

— Нет никакого войска.

— А что же…

— Нужно, чтобы Борис уехал от греха подальше. Дружина у него — сам знаешь. Дойти куда-нибудь, ежели с привалами, они дойдут, большей частию, не считая заблудившихся. Выпьют, ограбят два-три селения, и обратно повернут. Как раз месяца четыре и пройдет. Кого бы поставить в Киеве на это время, чтоб разобрался что к чему — вот закавыка. Нужен верный человек. Ах ты, хорла! Святополк наверняка знает больше моего. Пойти, что ли, расспросить его? В ножки поклониться? А что, оно того, наверное, стоит.

— Ты шутишь, князь! — возмутился Добрыня. — Кланяться предателю! Совсем гордости на Руси не стало.

— Да и не было никогда, — заметил Владимир. — Во всяком случае в детинце. Совершенно лишняя грунка — гордость. Ты вон со своей гордостью порты подвязывать разучился.

Добрыня невольно схватился за гашник.

— Пойду я к Святополку, проведаю пасынка моего поляколюбивого, а ты вот что… Ты постой у двери, пока я не вернусь. Никуда не отлучайся, ни под каким предлогом. Чтоб никто не входил и не выходил. Даже если все вокруг гореть будет. Понял?

— А ты…

— Понял? — грозно рыкнул Владимир.

— Понял.

— Вот и хорошо, раз понял.

Гости допивали и доплясывали. Светила луна. Окинув взглядом празднество, Владимир обошел, как давеча Добрыня, терем, кивнул стражнику, и оказался возле ряда земляных темниц. Обычно вдоль ряда ходили стражники. В этот раз они не ходили — бегали. Владимиру это не понравилось.

— Что за учения тут происходят? Эй! — он остановил одного из бегущих рысцой ратников.

— Не прогневайся, князь!

Владимир сразу все понял. Центральная, самая просторная землянка, стояла пуста, дверь отсутствовала. Побег во время празднества, на виду у всех, из темницы был совершенно невозможен без участия самой охраны. Дверь как будто высадили изнутри, вместо того, чтобы просто сломать засов, подумал Владимир, подходя. Чем? Тараном? Как таран поместился в землянку, где для того, чтобы выпрямиться, учитывая солидный рост Святополка, следовало лечь на пол по диагонали? Темница Святополка особая — пол и стены выложены досками для пущего комфорта, имеется печь с дымоходом, для обогрева. Дымоход узкий. Непонятно.