Добронега
Шрифт:
В детинце горели костры. Под открытым небом стояли столы с угощениями. Играли гусляры.
В одном из подвалов княжеского терема Добрыня распекал двух молокососов, один из которых приходился ему родственником. Их поймали в тереме, на подходе к княжеским палатам. Шли они по раздельности, но участвовали сообща. Одного поймал сам Добрыня, другого кто-то из охраны. Имелись у них с собою домашние ножи, применяемые обычно для поперечной резки репчатого лука. Сначала один, и затем сразу другой, признались, что целью их было устранение Владимира, Бориса, и Ярослава.
— Чем же
— Сами они — ничем, — ответил родственник. — Они всего лишь орудие подлой греческой власти. Народ не хочет больше греков. Хочет вернуться к вере предков и готов за нее умереть. Хочет возвращения славных времен.
Молокосос родился через пятнадцать лет после крещения Руси и о прошлом имел представления самые романтические, что свойственно почти всем недалеким людям, склонным идеализировать невинную радужность или зловещую мрачность никогда не виденного. Добрыня вздохнул.
— Так, стало быть, это народ вам двоим и поручил заняться этим делом, как самым ловким его, народа, представителям. Да?
Молокососы вызывающе молчали.
— И что же это за времена такие были, по-твоему? — полюбопытствовал Добрыня.
— Жили все по справедливости, друг друга не обижали, — объяснил друг родственника запальчиво.
Добрыня много повидал на своем веку, но такого положения грунок — когда все живут по справедливости — не видел нигде и никогда.
— По справедливости — это как же? — спросил он, заинтригованный.
— Без обмана.
Добрыня усмехнулся. Он-то думал — действительно что-то интересное. А тут — без обмана.
— Без обмана — это хорошо, — протянул он. — Кто ж тебе такое рассказал?
— Не скажу, — заупрямился друг родственника.
— А если, стало быть, убить Владимира… и кого еще?… Бориса и Ярослава, то опять все будут жить без обмана?
— Да. По справедливости.
— А по отношению, например, к Ярославу это как — справедливо, если вы его убьете?
— Да. Он заслужил. Иначе он будет править вместе с Борисом, когда Владимир умрет.
— Ну, я понял вас. Вы не любите, когда обманывают.
— Кто ж любит!
— И хотите справедливости.
— Кто ж не хочет!
— Справедливость, — объявил Добрыня, — состоит в том, что Ярослав — посадник князя в Новгороде, и проживает именно там.
— Что за хвойня! — возмутился родственник. — Старший сын князя — у астеров! Ты нас что, совсем дураками считаешь?
— Да.
— Что — да?
— Считаю. Правит он астерами, и это справедливо. А Новгород — он ох как далеко. Три дня едешь, а все не доедешь. И за четыре дня тоже не доедешь. Ужас, как далеко, — сообщил Добрыня доверительно. — А также справедливость состоит в том, что мать твоя — злая больно баба. Давно я ее не навещал, но, судя по всему, не изменилась.
— Ты мою мать не трожь! — вскипел родственник. — За оскорбление матери…
Добрыня дал ему по уху. Не очень сильно.
— Щенок безмозглый, — сказал он. — Также справедливость состоит в том, что слова «вера» до Крещения на Руси не было.
— Вранье, — отозвался друг родственника. — Подлое вранье.
Добрыня
— Не знаю, кто вам это все рассказал, — добавил он. — Сами вы это не придумали, поскольку своего ума у вас покамест нет, судя по количеству прыщей на рожах. А только ежели прямиком, так соврал он вам. Никогда такого не было, чтоб все по справедливости жили. По справедливости живут только те, кто это заслужил. Поняли, щенки? Я старый человек, я до Крещения был в стольких битвах, сколько вы, молокососы, дней на свете прожили. И я обманывал, и меня обманывали. Всё время. А греки тут не при чем. Греки разные бывают. Поняли? Вижу, что поняли плохо. Что ж, для закрепления понимания придется применить к вам учение телесное. Хоть и положено вас за измену порешить к свиньям, я, справедливость свою без обману творя, по-иному поступлю. Путша!
Вошел Путша — жилистый, лысый, средних лет молодец с ничего не выражающим лицом. Добрыня отвел его в угол и тихо сказал следующее:
— Тот, который пониже ростом. Спустишь с него порты, разложишь, всыплешь ему пять розог моченых, чтобы он почувствовал. Потом разложишь второго, дашь розгу в руки первому, и пусть он ему вделает все двадцать. Если не будет усердствовать, добавь ему за нерадивость сколько захочешь. А когда второй свое получит, первого обратно на пол, и чтобы второй отрок, не щадя сил своих молодых, досыпал недостающие пятнадцать. Понятно?
— Да, — подтвердил Путша.
Приоткрыв дверь, он дал кому-то знак. Возникло ведро с пучком свежих розог. Добрыня вышел. Порки его не интересовали. Он не был по натуре своей жесток.
Выйдя из терема, Добрыня некоторое время смотрел на празднество, оценивая пестро разодетую толпу. Особенно ему нравились очень молодые женщины в италийского стиля нарядах. Лето еще не наступило, и наряды были не по сезону. Очень легко одетые, почти девочки эти, в туниках и сандалиях, держались близко к кострам, перебрасываясь нарочито циничными замечаниями, стреляя глазами, и заставляя мужчин постарше тяжело вздыхать. Особенно горестно вздыхали женатые.
Сняв со стены горящий ховрег, Добрыня обошел терем, отодвинул стражника от калитки, и вступил в огороженный отсек детинца. Здесь устроены были землянки-темницы, а посреди отсека торчали четыре столба для телесных наказаний на открытом воздухе. Подойдя к первой землянке, Добрыня присел на корточки рядом с тяжелой дубовой створкой и два раза стукнул в нее кулаком.
— Э? — подали голос из темницы.
— Сидишь? — спросил Добрыня.
— Сижу.
— Давно сидишь?
— Да уж, пожалуй, лет пять будет, кормилец.
— Не подходишь, — резюмировал Добрыня и переместился к следующей землянке. На первый стук не ответили. На второй звонкий тенорок сказал:
— Да?
— Сидишь?
— Нет, пляшу, хорла. Чего надо?
Добрыня перешел к следующей.
— Сидишь?
— Сижу.
— Давно?
— Дня четыре уже. Последний раз на свет выводили позавчера. На час всего. Кровопийцы.
— За что сидишь?
— Говорят, что я коня украл.
— Нашли коня?
— Откуда мне знать.
— А истцы что же говорят?