Добронега

Романовский Владимир Вячеславович

— Но если не суета, то как же?

— Если тебе отвечают взаимно, то не суета. А если не отвечают — суета.

— Тебе не ответили?

— Почему же? Ответили.

— Но ведь ты монах.

— Сейчас да. А тогда я не был монах.

— А почему ты стал монахом?

— Призвание.

— Ничего не понимаю.

— И не надо. Что бы я тебе сейчас не молвил, все поймешь превратно, во вред тебе.

— А Бог справедлив?

— А?

— Справедлив ли Бог, игумен?

Игумен помолчал некоторое время.

— Думаю,

что в степени смысла — да, — сказал он. — И еще думаю, что Он на лодке катается много, очень любит.

Оба засмеялись.

— Но я серьезно спрашиваю, — попытался возмутиться Хелье.

— Я, Хелье, сын мой, уже выбрался из возраста, когда народ серьезно спрашивает и отвечает.

— Устал?

— Нет. Просто убедился, увидел доказательства, что серьезно спрашивают глупости. Не всегда. Почти всегда. И сердце мое переполняется жалостью, когда я думаю, сколько пришлось толер… терпеть Наставнику… то есть, Учителю… которого постоянно серьезно спрашивали. Он им молвит о Царствии Небесном, а они спрашивают, как обмануть соседа или привести жену в повиновение безусловное. В Киеве есть парень местный, десять годов всего, у Ипполита учится, зовут Илларион. Знаешь?

— Знаю очень хорошо.

— Он знаменит в киевской церковной администрации тем, что поставил всех на тупик вопросом про пряники.

Хелье засмеялся.

— Вот ты видишь, — сказал Иоанн. — Ты смеешься, а не серьезнишься. Из этого я могу заключить, что вопрос про пряники важен более, чем многие серьезные вопросы.

— А что за вопрос? — спросил Хелье.

— Почему дети не получают пряников, если они поступают не как велит им владыка Ипполит, но по совести? Если перевести это на более… доставательный?… нам язык… нет, не доставательный…

— Доступный, — подсказал Хелье.

— Корректно. Доступны. Если перевести, на более доступный взрослым людям, то вопрос есть так — почему церковная администрация считает, что покупка детской души за пряники — не такой большой грех, чем покупка взрослой души за деньги? То есть, у каждого священнослужителя есть долг наперед администрации. Но ведь есть еще и долг христианина, а он важнее. Думаешь?

— Да ну, — сказал Хелье. — Все это глупости. Просто Илларион сластена и за пряники готов на все.

— Точнейше, — подтвердил Иоанн. — Но ведь пряники, сравнение с другими — очень невинная страсть.

Хелье помрачнел и побледнел. Да, подумал он. Тут он прав. Куда мне до Иллариона, Илларион по сравнению со мною — святой.

— Благослови меня, святой отец, — попросил он.

— Это всегда. Не откажу.

* * *

Брат Артем перевез Хелье на другой берег Днепра. Обнялись. В дорогу брат Артем дал Хелье краюху хлеба и огурец, хотя дороги-то было полчаса обычным шагом.

— Не очень там, в миру, буйствуй, — наставительно произнес брат Артем. — А как припечет, закручинишься, так всегда пожалуйста к нам. Не обидим. И вот еще что. Игумен велит, чтобы робу-то ты

мне отдал, потому ты нам… э…

— Порчу репутацию, — сказал Хелье. — Это он прав.

Тут же на берегу он скинул робу, натянул шерстяную рубаху, купленную в Киеве, и закутался в сленгкаппу. Брат Артем перекрестил его и поехал обратно через Днепр.

Легкий мороз раздражал ноздри. Хелье следовал к Любечу маршевым шагом, напевая какую-то глуповатую песенку, слышанную им в Корсуне. Все дальше и дальше от Киева. С каждым шагом все дальше.

Показался холм с детинцем на вершине. Все как у взрослых, подумал Хелье, детинец вон, стенка, башенки, терем. Церковь еще не управились построить, ну да это не беда, славянские территории велики, поэтому время течет медленнее.

На подходе к холму его окружили всадники — восемь человек. Он схватился было за сверд, но в него целились из трех луков.

— Наконец-то! — сказал Эймунд, спешиваясь. — И как вовремя! Не бойся, здесь тебя никто убивать не будет. Веревку мне.

Один из всадников, наклонившись с седла, протянул ему веревку, но Хелье решил, что как только этот гад, любовник Марии, протянет руку за его, Хелье, свердом, он перережет ему глотку, а дальше — пусть с ним делают, что пожелают.

— Тебя нужно показать князю, — доверительно сказал Эймунд, приближаясь. — А, плотник? Думал ли ты, что такая честь тебе выпадет — сам Князь Новгородский назначит тебе наказание. И в твоих силах облегчить участь свою. Для этого…

— Новгородский? — переспросил Хелье.

— Молчи, подлец. Давай сюда сверд.

Левой рукой Хелье медленно вытащил сверд вместе с ножнами из-за пояса и протянул его Эймунду поммелем. Эймунд передал оружие одному из конников.

— Руки вперед, — сказал он.

Хелье протянул вперед руки, и Эймунд связал ему запястья, а конец веревки намотал на луку своего седла, после чего он стукнул Хелье кулаком в скулу, и сигтунец рухнул на землю.

— Это в счет будущего, — неопределенно произнес Эймунд.

Они было поехали в гору шагом, как вдруг с реки раздался чей-то басовитый голос:

— Ого-го-го-го-гооооо!

Всадники остановились и обернулись. Ладья шла точно поперек течения, явно нацеливаясь на Любеч.

— Посол от Великого Князя к посаднику новгородскому! — раздалось над рекой. — Пленника везу менять, хорла еть!

— Так, — сказал Эймунд. — Ларс, — обратился он к одному из конников. — Скачи за князем, быстро.

Ларс ринулся вверх по склону, к детинцу. Ладья приблизилась, заскочила килем на берег, и Дир в роскошной сленгкаппе выпрыгнул из нее и потянул за веревку связанного Рагнвальда. Эймунд побледнел от ярости.

— Где там наш поляк? — спросил Дир делово. — Меняю его вот на этого… Э! Хелье! Чего это они тебя, заметь, связали?

— Мучители они, — объяснил Хелье. — Смысл жизни у них — мучить людей. Ежели за целый день никого не свяжут — звереть начинают, на людей кидаться.