Добронега

Романовский Владимир Вячеславович

Напротив по диагонали жалась к стене и застенчиво улыбалась девушка лет двадцати двух с низкой талией и не очень красивым лицом, чем то напоминавшим — да, пожалуй, именно Марию. Хелье быстро пересек улицу.

— Сколько? — сразу спросил он.

— Одна гривна, — сказала она, улыбаясь и пряча глаза.

— Где?

— Там дальше, за углом.

— Идем.

Она пошла впереди, а он следовал за ней, провожаемый насмешливыми взглядами служительниц. А ведь я, кажется, порчу монахам репутацию, подумал он. Что ж. Тут уж ничего не поделаешь.

За углом оказался небольшой дом, явно семейный, не предназначенный для случайных любовных утех, и пустой.

Девушка вошла внутрь, впустила Хелье, и заперла дверь на засов. Помещение состояло из трех комнат и одной кладовой, в которой наличествовал широкий ховлебенк. Здесь недавно топили, было тепло. Почему-то девушка провела его именно в кладовую.

— Садись, — застенчиво сказала девушка.

— Как тебя зовут? — спросил Хелье, стаскивая с себя робу.

— Лучинка, — ответила она.

Врет, подумал Хелье.

— А ты монах? — спросила она, уставившись на сверд.

— Нет, это так, вроде игры, — объяснил Хелье, отвязывая сверд. — Не обращай внимания.

Он положил сверд на пол. Лучинка заперла дверь кладовой на засов. Может быть, в доме был кто-то еще? Вроде нет. Слабый свет проникал через щели в двери. Места было мало, любую из стен можно было достать рукой, стоя посередине, но почему-то именно от этого возникло ощущение небывалого, звериного уюта.

— Плата, — вспомнила Лучинка.

Она нечасто этим занимается, подумал он, доставая кошель.

— Вот гривна, — сказал он.

Лучинка стала раздеваться неспеша, сняла с себя сперва сапоги, поневу, порты, и только после этого шерстяную накидку и рубаху, и осталась совсем голой перед Хелье, не очень его стесняясь. Видимо, здесь она чувствовала себя на своей территории. Тело у нее было тяжеловатое, округлое, но талия наличествовала. Груди слегка отвислые. Плечи пухлые. Роста среднего. Пепельно-соломенные волосы заплетены в тугую косу.

Хелье развязал гашник, стащил рубаху через голову, уронил порты к икрам, и сел, как она просила. Лучинка подошла к нему вплотную, по-деловому поставила одно колено на ховлебенк, взялась за плечи Хелье, водрузила второе колено с другой стороны его бедер, и коснулась его животом и грудями. Он взял правый ее сосок в губы и коснулся языком. Тело и кожа Лучинки источали уютное, очень мягкое тепло. Поводив бедрами, Лучинка медленно, с некоторыми усилиями, наделась ему на хвой и плавно задвигалась вверх и вниз. Упираясь спиной в стену, Хелье обхватил руками мягкие крупные ягодицы. Он посмотрел ей в лицо. Лучинка улыбалась, глаза ее не были закрыты, в них не было страсти, но происходящее ей, не то, чтобы нравилось, но было, вроде бы, приятно. Слегка. Наверное, это потому, что я не какой-нибудь старый потный похабный боров, подумал Хелье, придерживая Лучинку, не давая ей двигаться слишком быстро. Она не хмурилась и не возражала. Она была недостаточно возбуждена, иногда ему было больно, но почему-то очень приятно. И было жалко, когда, слишком скоро, наступил оргазм — не очень сильный, вопреки ожиданиям. Хелье даже не замычал, а только задышал чаще и прижался лицом к правой груди Лучинки.

Подождав, пока он перестанет дергаться, она слезла с него — приподнялась и ступила на пол. И потянулась за рубахой.

— Подожди, куда же ты спешишь, — сказал он.

— Время дорого, — объяснила она.

— Ты ведь будешь там стоять и ждать кого-нибудь. А я уже здесь.

— Здесь? А. Ты хочешь еще?

— Ну да.

Она улыбнулась лучезарно.

— Понравилось? — спросила она.

— Очень, — признался он.

Он сунул руку в кошель и вытащил сразу три гривны. Она

искренне, без излияний, его поблагодарила, спрятала куда-то деньги, и затем повторила все те же движения, что и в первый раз — встала сначала одним круглым нежным коленом, а потом другим, на ховлебенк, потерлась о Хелье мягкой теплой грудью и животом, будто ритуал какой-то рутинный выполняла, но он тем не менее был ужасно всем этим возбужден. На этот раз дело пошло лучше, без спешки и преждевременности, и вскоре Лучинка начала слегка стонать. Притворяется, подумал Хелье. А может и нет. А какая разница?

Действительно, в случае Лучинки, разницы не было никакой. На большее рассчитывать не приходилось, а то, что происходило, было в самый-самый раз, и очень приятно, очень уютно, очень тепло. Хелье переполняла нежность. Он провел рукой по мягкой спине Лучинки, нащупал ленту, развязал ее, и в несколько движений расплел тяжелую соломенно-пепельную косу. Волосы у Лучинки были такие же мягкие и уютные, как ее тело. Хелье гладил их, восхищаясь, и ужасно хотел Лучинку поцеловать. И поцеловал, притянув к себе, заставив ее чуть согнуться. Губы у нее оказались мягкие, а язык прохладный. Она совершенно не была похожа на Марию, с чего он взял! А даже если и была похожа, то представлять себе сейчас Марию, как он рассчитывал изначально, было бы глупо — у Лучинки были свои немалые достоинства. Прижавшись губами к ее шее возле ключицы, Хелье снова пережил выброс семени. Он был почти удовлетворен. Он бы остался еще, или заплатил бы Лучинке за весь день, и они пошли бы куда-нибудь поесть, а потом сняли бы комнату в каком-нибудь кроге, но в заведении при торге ждал брат Артем, и ждал давно. Нельзя бросать попутчика. Хелье оделся, привязал сверд, натянул робу, и Лучинка тоже оделась.

— Выйди ты первый, — сказала она.

И тут она сама поцеловала его — в щеку. И он тоже ее поцеловал. В щеку.

И вышел.

Брат Артем был основательно пьян, приглашал Хелье выпить вместе с ним, клялся ему в симпатии и дружбе, и не желал никуда идти, но Хелье настоял. Ветер был вовсе не попутный, Хелье боялся один расправлять парус, взялся за весла, и пошел на север, стараясь держаться линии, где течение не такое сильное — как ему казалось. К концу путешествия мускулы будут огромные как у Дира, подумал он неодобрительно, а руки в мозолях. Брат Артем распевал какой-то греческий церковный гимн, привалившись к борту. Вскоре он уснул.

День выдался особый. Хелье только что исполнилось двадцать лет.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ. ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ УСИЛИЯ

В Киев его тянуло ужасно, и рано или поздно, понял он, он туда поедет — если не примет какие-нибудь меры. Любеч — в противоположной от Киева стороне, и Ярослав зачем-то хочет меня видеть. Это лучше, чем просто бездействие. Это отвлечет. Может быть.

Он пришел к игумену Иоанну и сказал, что будет отсутствовать неопределенное время. Игумен налил в кружки бодрящего свира и они выпили.

— Не горюй так, — напутствовал игумен. — Может, все обставится.

Образуется, понял Хелье.

— Может быть, — ответил он. — А скажи мне, игумен, любил ли ты когда-нибудь?

Игумен улыбнулся греческими своими зубами, хлебнул бодрящего свира, и сказал так:

— Конечно любил, я ведь в степени смысла сын Эллады.

— Но потом ты решил, — развил Хелье эту мысль, — что любовь — суета.

— Нет, — игумен покачал головой, неодобрительно смотря в кружку. — Брату кружкомою голову надо отдернуть. Плохо моет.