Добронега
Шрифт:
Рагнвальд молчал. Хелье, стоявший рядом, был согласен с Эймундом. Они ждали.
— Не нужно, дети мои, — Ярослав улыбнулся. — За меня не беспокойтесь.
— Князь, — сказал Хелье, — этот человек…
— Идите, — строго велел ему Ярослав.
Когда они остались одни,
— Рагнвальд, — сказал Ярослав, — знаю тебя, как мужа храброго и достойного. Бывают в жизни порывы и страсти, но они приходят и уходят, а достоинство непреходяще. Поэтому я уверен, что никогда не бросишь ты тень на доброе имя своей родственницы. В приданое Олоф дает Ладогу — возьми ее себе. Поезжай туда прямо сейчас, построй себе там дом, детинец, городище — все,
Рагнвальд сжал зубы. На скулах заходили у него желваки.
— Ты, князь, жесток, — заметил он. — Но и в твоей броне есть бреши.
— Есть, — согласился Ярослав. — Поэтому говорю тебе открыто — упаси тебя Создатель, Рагнвальд, вместо Ладоги поехать в Хольмгард к Житнику и договариваться там с ним о чем бы то ни было.
Рагнвальд опустил голову. Он сразу понял, откуда Ярославу известно про этот альтернативный план.
— Ты написал ему, — сказал Ярослав. — Это было очень неосторожно с твоей стороны. И твое счастье, что грамоту перехватили и доставили лично мне. Есть люди на свете, которые даже рады, что они ниддинги, которые умеют как-то с этим жить. Например, Эрик Рауде. А ты, Рагнвальд, не сумел бы. Тебя очень беспокоит собственный престиж, и мнение о тебе посторонних людей.
Рагнвальд мрачно смотрел на князя.
— Что ж, — сказал Ярослав. — Был у дочери конунга и другой кузен, племянник самого конунга. Лет на пять ее старше. Они вместе росли. Что подумает она, когда узнает, что ты женат на убийце ее любимого кузена?
Глаза Рагнвальда, и без того круглые от природы, округлились еще больше. Отрицать бессмысленно — Ярослав явно слишком хорошо осведомлен.
— Откуда тебе это известно? — спросил он на всякий случай.
— А как ты думаешь.
— Эймунд, — понял Рагнвальд.
Ярослав промолчал.
— Я убью ее! — сказал Рагнвальд.
— Это ничего не изменит.
Рагнвальд стоял перед Ярославом понурый, уже не яростный, уже не безумный.
— Что же делать, — пробормотал он растерянно.
— Ехать в Ладогу.
Степь бескрайняя, степь равнодушная, только звезды светят огромные, и очень холодно. Гуляет ветер по степи, поддувает то сбоку, то сзади, а то в лицо. Противно зимой в степи.
Но ничего не поделаешь.
Две женские фигуры продвигались, подвывая ветру, поскуливая, но упрямо и неуклонно — на запад.
Богатый печенег, оказавшийся на поверку мужем неласковым, надменным, уехал сражаться под Любеч, оставив женщин своих на попечение престарелой своей матери, и жизнь Анхвисы и Светланки стала совершенно невыносимой. Старуха оказалась бойкая, злобная и коварная. Она и при хозяине, сыне своем, спуску женщинам не давала, все тыкала крючковатым грязным своим пальцем, все сверкала маленькими, кровью налитыми глазками, все требовала, чтобы муж их наказывал, а он ее слушался, и когда маленькая Светланка, поддерживаемая большой Анхвисой, заявляла о правах и протестовала, всегда становился он, подлец, на сторону грязной подлой своей матери. А как хозяин уехал, и вовсе разошлась старуха мерзкая, все кричала на них, все ей было не так, и лезла даже драться, и кнутом охаживала.
— Подстилки, шлюхи славянские! — кричала она хрипло. — Вот я вас, проклятое семя!
Выгоняла их спать под открытое небо, а сама храпела и пердела в шатре. Отгоняла их от стола, когда соседки-печенежки, сжалившись над долей соломенных вдов, приносили им поесть. Махала
Всю ночь они шли, дрожа от холода, не смея остановиться, и не зная, как далеко еще нужно идти. Когда начался рассвет, они увидели, что идут не на запад, но на северо-запад, и, поспорив немного о географии и астрономии, все-таки сменили направление. Погони не было. Ветер стих. Потеплело.
— Нет уж, с печенегами больше не связываемся, — сказала Светланка. — Дикий народ.
— Может, обратно к Диру? — спросила Анхвиса.
— Вот еще! Во-первых, он нам никогда не простит, что мы от него ушли. Сделает только вид, а потом всю жизнь пилить будет и насмехаться. И издеваться. А во-вторых, с ним опять нужно будет мотаться по весям, надоело. Нужно найти богатого домоседа, ласкового. У меня есть один на примете, в Киеве. Мы ему понравились как-то, он целый день с нас глаз не спускал. Не помнишь?
— Нет.
— У тетки Доробы.
— А! Кряжистый такой?
— Точно. Не слишком большого ума, и это хорошо, и он, вроде бы, добрый. И дома устраивает всякие вечеринки, приемы. Вот было бы здорово, а? Просто охвоительно было бы. Ну, если подвернется кто из знати, тогда еще лучше.
— Дир был из знати.
— Да ну тебя! Дир и Дир. Какая это знать — ростовская! Знать бывает в Киеве. На худой конец в Новгороде.
— Эти, пожалуй, на нас не позарятся, — объяснила Анхвиса.
— Это почему же?
— Ликами мы не вышли. Ты межиха, а я из полей-лесов. Морды у нас не знатные.
— Дура ты, Анхвиса. Не в морде дело, а в одежке.
— Сомневаюсь. Вот, помню, видела я богатую одну бабищу. Да, кстати, у той же тетки Доробы. Разодетая, расфуфыренная — Добронеге не снилось. Все на ней дорогое, камешки-сережки так и сверкают. А видно, что из простых. Сидит себе, как квашня, с ней заговаривают, а она стесняется и грудь свою мнет. А почему? Ликом не вышла. Лик очень простой.
— Лик от окружения зависит. Когда лик привыкает к окружению, — поучительно сказала Светланка, — он сам меняется, подделываясь под окружение. Ну да ладно, дойти бы до селения какого-нибудь, не упасть бы по дороге да не околеть.
— Это да, — согласилась Анхвиса, стуча зубами.
Они одновременно остановились и бросились друг другу в объятия.
— Бедные мы с тобою бедные, — запричитала Светланка. — Несчастные, неприкаянные.
— О-хо-хо-хо, — подвыла Анхвиса.
Они поплакали и пообнимались еще какое-то время, а затем продолжили путешествие. До селения они дошли.
ЭПИЛОГ. СМОТРИНЫ
— Подведем же итоги, сын мой, — сказала Рагнхильд, повернувшись по обыкновению профилем к собеседнику. — Тиран мертв, дети его в ссоре, любимый сын, которого он хотел сделать своим наследником, тоже мертв, ты правишь в Новгороде, пока только от имени Ярослава, но Неустрашимые признают в тебе равного.