Добронега
Шрифт:
— Вивь ля Франс! Путан бордель!
И Святополк дрогнул. Сперва стали отступать, а потом и побежали — к дышащей холодной влагой Буче и в другие стороны. Войско редело, частично погибая, частично рассредоточиваясь по территории.
Вот уже Ляшко и Эймунд преследовали Святополка, готовы были схватить его, скачущего галопом вдоль Бучи к мелкому месту — их кони были лучше, и считанные мгновения оставались до того, как кто-то из них протянет руку, вцепится в край княжеского корзно, и стащот князя с коня, но неожиданно сбоку на них налетел всадник без кольчуги, без шлема,
— Дир! Брось его! Сюда, быстро!
Дир ограничился тем, что выволок Ляшко из седла, держа за горло, и отпустил. Ляшко рухнул наземь, а Дир поспешил за Святополком.
Громить стало некого. Малая часть войска Святополка переправилась через Бучу и пропала из виду, остальные части либо разбежались, либо просили взять их в полон и не выпускать до окончания всего этого, и хорошо бы у костра погреться. Киевский хувудваг стоял приглашающе открытый. В этот момент начался рассвет.
Осветились вершины сосен и кленов, сверкнула ледяная корка на близлежащем поле, и множество глаз посмотрело по направлению к киевскому хувудвагу. Ровным хорошим ходом со стороны Киева к Буче шла польская конница.
Ярослав, рассеянно следя за тем, как Ляшко спешно собирает, строит и приводит в готовность увлекшихся погоней и предвкушающих славный победный пир ратников, понял, что дело плохо.
Передовой отряд Болеслава был небольшой — тысяча человек, может быть, но подкрепление наверняка идет по пятам. Ярослав оглянулся. Да, совсем плохо.
Поляки подъехали к самому берегу и частично спешились, и Ярослав, обдумывающий дипломатические ходы, прозевал очередное проявление активности со стороны Ляшко.
— А, толстый польский боров, иди сюда, я тебе, хорла, по пузу-то надаю! — патриотически закричал Ляшко.
— Заткнись! — запоздало рыкнул Ярослав.
Но было поздно. Болеслав на другом берегу сразу вспомнил все обиды, вспомнил, что ему не отдали Предславу и послали в хвиту, вспомнил, что подписал давеча позорный мир с Хайнрихом, а Папа Римский в очередной раз отказал ему в титуле короля, а тут еще и несварение сделалось, и разозлился основательно.
— А ну, те, кто не трусит, за мной, а нет, так я один буду драться! — крикнул он по-польски, рассчитывая, что остальным переведут, и, вскочив в седло, погнал коня в воду. Конь очень не хотел идти, упирался, ржал, и брезгливо возил копытами, пытаясь отступить от кромки, но Болеслав шлепнул его хлыстом несколько раз и конь, выражая неудовольствие ржанием, полез в реку. Помедлив, несколько конников присоединились к Болеславу, и вскоре почти вся команда забралась в Бучу. Задний ряд прикрывал наступление стрельбой из лука.
— Ага! — крикнул Ляшко воодушевленно.
Ярослав, повернувшись к Эймунду, показал рукой на неприкрытый тыл. Эймунд пожал плечами, но повиновался. Часть воинства развернулась к тылу — очень вовремя, поскольку именно в этот момент с тыла ударили печенеги Талеца.
Даже Ляшко наконец понял, что дело плохо.
— Лучники! —
Ярослав, подъехав близко, сказал:
— До того, как сдаться в плен, крикни, если тебя не затруднит, «Спасайся кто может!» Эту честь, в виду твоих выдающихся заслуг перед страной и воинством, я предоставляю тебе.
Из полусотни лодок наличествовали всего четыре, а ладей нигде не было видно. Подоспевшие Эймунд и Жискар спешились.
— Где Рагнвальд? — спросил Ярослав.
— Не знаю, — честно ответил Эймунд.
На верном коне подлетел Ляшко, везя пленного, помещенного поперек седла.
— Что тебе нужно? Почему ты не сдался? — зло крикнул Ярослав.
— Я не из тех, кто сдается, — гордо и прямолинейно ответствовал Ляшко. — Вот, польского военачальника пленил.
— Чем же ты его пленил? — спросил Ярослав, забираясь в лодку.
Ляшко понял так, что это шутка такая, и отвечать не стал. Он не любил шутки.
Пленный оказался племянником Болеслава.
— Не мучить и вообще не трогать, — сказал Ярослав, подходя к детинцу. — Скоро прибудет парламентер.
Никто не понял, о чем говорит князь, но возражать на всякий случай не стали.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ. НАСТОЯЩИЙ ВОИН ДОЛЖЕН УМЕТЬ.
Игумен Иоанн, суровый грек, в молодости мессионерствовал в Скандинавии и теперь неплохо говорил по-шведски.
— Здравствуй, — сказал он.
Хелье поклонился. В теплой шерстяной монашеской робе, которую ему подарили, чтобы он не мерз, он отличался от обитателей монастыря только длиной волос.
— Зачем я тебя позвал, вот… Тут, видишь, брат Артем едет не откладывая в Киев…
— Ничего не нужно, — Хелье мотнул головой.
— Ты подожди! Не быстро спеши! Я даже помню, есть поговорка в этих краях даже… Как это, на местном наречии… Поспешишь… Поспешишь…
— И все пойдет прахом, — подсказал Хелье.
— Да, что то в такой душе. Так… Брат Артем едет в Киев, и надо бы, помимо разного… для кузни… купить. Разные приложения. Для кузни.
— Приспособления, — подсказал Хелье.
— Да, точнейше. Кузнец дал составление.
— Список?
— Да. В то время как брат Артем именно в этих делах не смыслит. Вообще совсем.
— Пусть едет сам кузнец.
— Нельзя, Хелье. Он обет дал за что-то… Славяне любят давать обеты. Это хорошо. Но не каждый раз. Прошу тебя ехать с братом Артемом. Ты знаешь, где купить и за сколько… для кузни. Тебя никто не обманет. Не отказывай.
Вообще-то, подумал Хелье, они меня всё это время кормят. И робу дали. А денег не требуют. Как-то глупо отказываться. Но ведь нельзя мне в Киев. Или можно? К Горке я близко не подойду. А так — повидаю Гостемила… нет, не хочется мне его видеть. Ну, стало быть — до Кузнечного Конца и назад, да? А то что-то одиноко здесь. Нужно и на людей посмотреть. Как они там, без меня.
— Хорошо, — сказал он. — Согласен.
— Да! Хороший ты. Хороший парень Хелье. Я сразу понял. Все деньги у брата Артема. Да, было кроме этого. Ты владеешь свердом?