Дикость
Шрифт:
Я издаю низкий рык, но он лишь пожимает плечами.
«Просто высказываю своё мнение. Но клянусь, если она хоть намёком даст понять, что хочет уехать — я вытащу её отсюда. Выброшу на порог соцслужб. А на тебя наведу копов».
Его зелёные глаза сужаются. «Единственная причина, по которой я ещё этого не сделал — она, кажется, счастлива. И зависит от тебя. Я не хочу разрушать семьи. Но если она захочет уйти — я помогу».
«Только попробуй забрать её — я найду тебя, — клянусь я, и каждое слово — как выстрел. — Я выпущу твои кишки и перережу глотку
Он качает головой, открывает задний борт прицепа. «Понимаю, что ты должен её защищать. Она твоя дочь. Но я предупреждаю — если ей понадобится защита от тебя самого, я рискну встретиться с твоей психопатической задницей».
Я хватаю первый попавшийся ящик с консервами, смотрю ему прямо в глаза. «А я предупреждаю — моя психопатическая задница размажет по деревьям любого, кто решит, что знает, что для моей девочки лучше, чем я. Здесь всё иначе, Аттикус. Я не тот человек, которому ты продал землю. Я тебе не друг. Единственный друг у меня — та, что носит моего ребёнка внизу. Так что не строй иллюзий. Я ни перед чем не остановлюсь, чтобы защитить её. Ни перед чем».
Глава 18
Девон
Они продолжают таскать припасы. Вещей так много, что они громоздятся горой в углу поверх старых вёдер с места аварии. Присутствие Аттикуса в нашем доме — словно камень за пазухой. Мне не нравится, как он пытается ловить мой взгляд, передавая немые, полные жалости послания. Мне не нравится, что он пытается поселить сомнение в моём счастье. Но когда он ставит передо мной коробку, доверху набитую книгами в ярких обложках, я не могу сдержать радостный взвизг.
Они уходят за следующей партией, а я с жадностью набрасываюсь на коробку, перебирая обещания новых миров, новых любовных историй. Беру первую попавшуюся, и хмурюсь. Обложка не похожа на романтическую. Серьёзная, скучная.
А потом я читаю название.
«Инцест в изолированных сообществах: генетические и психосоциальные последствия».
Сердце замирает, потом начинает колотиться с такой силой, что, кажется, вырвется из груди. Я отшвыриваю книгу, как будто она обжигает пальцы, как будто пропитана ядом. Горячие, предательские слёзы тут же заливают глаза. Инстинктивно я обхватываю руками свой огромный живот, пытаясь защитить малыша от этой… этой гадости.
Кажется, целую вечность я просто сижу и рыдаю, уставившись на книгу, лежащую на полу. Ужас сковывает каждую мышцу. Когда слёзы наконец иссякают, их место занимает ярость. Чистая, белая ярость.
Как он смеет? Как он смеет совать свой нос в нашу жизнь?
Я издаю сдавленный, звериный звук, хватаю книгу и замахиваюсь, чтобы швырнуть её прямо в пылающие угли очага. Но рука замирает на полпути. Что-то глубоко внутри, холодное и гнилое, шевелится. А что, если… что, если мне стоит прочитать? Узнать, с чем мы можем столкнуться? Чего ожидать?
Я буду любить этого ребёнка. Любить несмотря ни на что. Но разве
С трудом сглатывая подкативший к горлу ком, я открываю книгу. Страница за страницей, абзац за абзацем, я поглощаю информацию — сухую, безэмоциональную, убийственную. Списки вероятных дефектов. Статистика психических расстройств. Истории изоляции, вырождения, страданий.
То, что я узнаю, вызывает не просто отвращение. Это всепоглощающий, леденящий душу ужас. Я боюсь теперь больше, чем когда-либо. Страшно не абстрактно, а конкретно, по пунктам.
Дверь с скрипом распахивается. Я взвизгиваю и, полная вины, швыряю книгу обратно в коробку, прикрывая её другими. Папа сразу замечает моё заплаканное лицо. Он бросается ко мне, не обращая внимания на пот и грязь на своих руках. Он ощупывает меня, будто может нащупать источник боли пальцами.
Но болит сердце. Оно разрывается от страха за наше будущее.
И он не может это починить. Никто не может.
Только Бог. А я боюсь, что Бог давно отвернулся от нас за все наши грехи.
«Малышка, — его голос низкий, успокаивающий. — Говори. Что случилось?»
Я отвечаю на его поцелуй, погружаясь в знакомую глубину его губ. Сердце успокаивается, но не до конца. Папа защитит нас. Он любит нас слишком сильно. Это я позволила Аттикусу и его чёртовой книге проникнуть под кожу.
«Ничего, — выдыхаю я, делая вид, что отдышаться не могу. — Гормоны. Просто жарко и… я вспотела».
Он находит губами мою шею, целует влажную кожу. «Сделаю перерыв. Сведу тебя к реке. Хоть мне и нравится видеть тебя голой, но не для его глаз. Надень тот чёрный купальник? Тот, что мне всегда нравился».
Я поворачиваюсь, встречаю его горящий взгляд. Он признавался, что этот купальник сводил его с ума ещё до отъезда, когда мы сидели в джакузи. От одной мысли о том, что мое тело могло вызывать в нём такое ещё тогда, между ног становится тепло и влажно. Когда он был ещё женат на маме. Когда такие мысли были куда опаснее, чем здесь, в нашей глуши.
«Хорошо, — соглашаюсь я, и на губах появляется слабая улыбка.
В его глазах вспыхивает знакомый огонь — голод, который я так жажду утолить, но у нас есть этот дурацкий, назойливый гость.
***
Через двадцать минут мы идём к реке. Аттикус, как назло, идёт с нами. Мне кажется, он наблюдает, выжидает момента снова остаться со мной наедине. Я не дам ему этого шанса. Когда папа несёт меня к воде — он в одних трусах, я в купальнике — я цепляюсь за него так, будто он — единственная твердь в этом мире. Может, если мы будем просто игнорировать Аттикуса, он исчезнет.
«Боже, как холодно!» — кричу я, когда ступни касаются воды.
Холодно, но мне, беременной, и так вечно жарко, а весна только-только просыпается. Мы ныряем в бурлящий поток, и я вздыхаю с облегчением. После зимы губчатых обтираний настоящее погружение — блаженство. Сначала мы моемся с мылом и шампунем, смывая с себя пыль и пот недели. Потом просто лежим на мелководье, давая течению нести нас.