Дикость
Шрифт:
Всё тело начинает дрожать. Я натягиваю платье, с трудом засовываю ноги в сапоги. Боль, что продолжает пронзать спину и низ живота, — ничто по сравнению с этой новой, раздирающей душу агонией.
Я не знаю, куда иду.
Мне всё равно.
Но я не могу оставаться здесь. С ним. С тем, кто построил нашу жизнь на лжи.
Срываю засов, толкаю дверь. Ночной воздух холоден, он обжигает разгорячённую кожу. Рыдая, я отталкиваю калитку и бегу. Неважно куда. Лишь бы подальше отсюда. Подальше от обломков нашей
Сапоги хрустят по валежнику, мои рыдания разносятся в лесной тиши. Бадди послушно бежит впереди, настороженный, готовый защищать.
Я бегу минут десять, когда слышу его.
Сначала — боль. Чистая, животная печаль. Потом — опустошение. А затем… ярость.
Рёв. Наполовину человеческий, наполовину звериный. Он эхом раскатывается между деревьями, настигает меня, преследует.
И он бежит за мной. Будет преследовать, пока не схватит.
А я не хочу, чтобы меня ловили. Я хочу быть свободной.
Ненависть, ярость и тошнотворное чувство обмана придают сил. Но новая боль, острая и сковывающая, пронзает так, что я спотыкаюсь, чуть не падаю. Хватаюсь за живот, сдерживаю крик, пока волна не отступит. И снова бреду вперёд, теперь уже медленнее.
Тело сотрясается от рыданий.
«Девон!»
То, как он зовёт моё имя, — не вопрос. Это притязание. Обещание. Клятва. Я ненавижу этот звук. Он не имеет на меня прав. Я ему не принадлежу. И никогда не принадлежала.
Всё, что было между нами, построено на лжи.
Он позволил мне думать о нас, о нашем ребёнке самое ужасное.
«Девон!»
Новая схватка вышибает из меня остатки сил. Я падаю на колени. Боль невыносима, ослепительна. Я теряюсь в её абсолютной, всепоглощающей тяжести.
Теперь он ближе. Слышу его тяжёлое дыхание, ругань, мольбы, сдавленные рыдания.
Ближе.
Ещё ближе.
Боль ненадолго отпускает. Я поднимаюсь на дрожащих ногах. Делаю шаг. Второй. На третьем новая волна сбивает с ног. Я падаю, рыдаю, отчаянно цепляюсь пальцами за землю, пытаясь отползти. Каждый нерв в теле оголён, бьётся в агонии. Это слишком.
Я сейчас умру.
И хуже всего — он уже здесь.
«Н-нет, — задыхаюсь я, ползя прочь. — Отстань от меня».
Но я опоздала. Он настигает меня, как хищник. Его рука впивается в волосы, тянет. В его движениях нет ни нежности, ни любопытства, что было у того медведя. Только грубая, ревнивая собственность.
Я вскрикиваю, когда он валит меня на землю и грубо откидывает мою голову назад. Его сильная рука собственнически обхватывает талию поверх огромного живота. В этих объятиях я чувствую и безопасность, и удушье. Разум разрывается. Я хочу его и ненавижу. Люблю и не выношу его прикосновений сейчас.
«Моя, — рычит он, и голос его страшнее любого лесного зверя. — Моя».
«Нет!» — визжу я, извиваясь в его хватке.
Его возбуждение твёрдым клином
«Моя!»
«Нет!»
Он толкает меня вперёд, я едва успеваю опереться на руки, как он грубо задирает платье. Ткань с треском рвётся на спине, спадая с запястий. Я кричу, брыкаюсь, но он сильнее. Решительнее. Неумолим.
Новая вспышка боли лишает дыхания и рассудка. Он пользуется этой слабостью. Чёрт возьми, пользуется, как будто это его право. Как будто он владеет каждой моей частицей. Его член грубо входит в меня, когда он без предупреждения, без подготовки врывается внутрь.
Это не изнасилование, как тогда. Потому что сквозь крики ужаса во мне всё ещё живёт желание. Это враждебное поглощение. Напоминание, кому я принадлежу.
«Ненавижу тебя!» — кричу я, но сопротивление уходит. Я падаю на плечо, подставляя ему себя.
«А я, чёрт возьми, люблю тебя!» — его рёв оглушает, бёдра с силой бьют о мою плоть. — Ты никогда не бросишь меня! Никогда!»
Я рыдаю, кричу, проклинаю его. Ещё одна сокрушительная волна боли прокатывается по животу, и сознание плывёт.
«Моя, Девон! Ты моя, чёрт побери! Плевать на эти бумаги!» Он плачет у меня за спиной. В ярости, но плачет. «Т-ты стала моей в тот миг, когда она отдала тебя мне». Его голос срывается, хватка на моих бёдрах ослабевает. Ладонь мягко ложится на мою спину. «Не знаю как, но ты проложила путь в моё сердце, когда тебе было всего два года».
Мы оба плачем теперь, и его движения становятся медленнее, глубже.
«Т-ты п-позволил мне думать… что с р-ребёнком ч-что-то не так, — выговариваю я сквозь рыдания, слова путаются.
Он снова хватает меня за волосы, резко приподнимает, и его горячее дыхание обжигает ухо. Всё болит, но он мне нужен, как воздух. Ненавижу. Люблю.
«Потому что хотел защитить твоё чертово сердце! — его шёпот полон отчаяния. — Знаю, что это раздавит тебя, малышка. Пойми… всё, что я когда-либо делал, — ради тебя». Он сжимает прядь волос так, что наши лица оказываются рядом, и его губы находят мои в поцелуе, полном такой страсти и боли, о которой я не подозревала. Он внутри меня, я изогнута неудобно, всё причиняет адскую боль. И всё же я отвечаю на поцелуй с той же яростной силой.
«Ненавижу тебя», — всхлипываю я.
Толчок. Толчок. Толчок.
«Ненавижу…»
«Люблю тебя, Пип».
«Ненавижу…»
Толчок. Толчок. Толчок.
«Люблю тебя так сильно, что с ума схожу», — выдыхает он мне в губы.
«Ненавижу». Ещё один спазм, и меня пронзает боль такой силы, что мир темнеет. Я умру. Прямо здесь. На лесной подстилке, с ним внутри.
И он так и не узнает.
Не узнает, что это ложь.
«Папочка… — выдавливаю я. — Люблю тебя».
«Знаю, малышка. Чёрт возьми, знаю».