День учителя
Шрифт:
Когда минут через пять очередь Андрея Ивановича преодолела входную дверь буфета, Мирошкин, оглядев зал, обнаружил Куприянова, уминавшего пироги с чаем. В буфете стоял волнующий запах свежей выпечки, на подносах лежали три вида пиццы, пироги с яблоками, капустой, картошкой, брусникой и еще чем-то. В кастрюльках дымилось первое и второе нескольких видов. Андрей Иванович сглотнул слюну. Перемены в рационе библиотечного буфета, произошедшие года два назад, были, пожалуй, единственными безусловно приятными изменениями, которые пережили читатели Исторической библиотеки за последнее смутное время. Те мрачного вида тетки (маленькая худая и огромная толстая), которые заправляли буфетом и травили читателей последние два советских десятилетия, куда-то исчезли, и после пары лет «безвременья» «точку» взяли в аренду бойкие предприниматели. Последние привнесли в местное меню приятное разнообразие и подняли качество пищи на достойный уровень. Теперь человек со скромным вкусом мог даже получать удовольствие от обеда. Этим и занимался Куприянов, чей вид свидетельствовал о довольстве жизнью вообще. Глядя на него, Андрей Иванович удивлялся: «И что это за внутренний свет успеха такой — вроде человек как человек, той же человечьей породы, а вот поди ж ты — светится какой-то ореол вокруг него, что ли? Прическу поменял, теперь волосы не набок, а назад укладывает… Вроде все то же — джинсы, свитер, ботинки — все как на тебе, — а эффект другой. Нет, ну, конечно, видно, что все это дороже стоит, чем на мне, но все-таки… Все-таки есть еще что-то. И девкам он по-прежнему нравится». Последнее замечание точно не являлось фантазией Андрея Ивановича — стоявшая в очереди первой высокая брюнетка в длинном черном платье и тяжелых ботинках, получив
О личной жизни Сани после расставания с Сыроежкиной никто ничего толком не знал. Куприянов как-то заявил Андрею, что после истории с Галей он принял твердое решение не знакомиться с девушками ни в институте, ни в библиотеке — слишком хлопотно. Как мы знаем, Мирошкин был с ним в этом вопросе солидарен, и только в этом они и сходились. Куприянов продолжал активно заниматься политикой — аккуратно ходил на митинги оппозиции, участвовал практически во всех демонстрациях. Распад СССР, который Мирошкин почти не заметил, Куприянов воспринимал как личную трагедию. Общество «Память» он покинул, примерно тогда же, когда сбрил свои юношеские усы, зато вступил во Фронт патриотической молодежи. При такой общественной активности у Сани, казалось, могло вовсе не быть личной жизни, уж больно он выглядел нервным и напряженным. Какое-то время Мирошкин даже думал, что разговорами о нежелании сближаться с девушками по месту учебы Куприянов пытается обмануть однокурсников, создав иллюзию наличия хоть какой-то половой жизни вдали от института. Эта мысль, судя по всему, тешила самолюбие Сыроежкиной и питала надежды учившейся в их группе некрасивой армянки Махмурян, которая изо всех сил старалась подружиться со старостой. Куприянов и Махмурян часто ездили вместе из института в библиотеку, и Саня никогда не позволял себе называть девушку обидным для нее прозвищем Хмуря, придуманным, кстати, ее лучшей подругой Сыроежкиной.
Поведение Куприянова на сыроежкинской свадьбе смутило и невесту, и ее свидетельницу Махмурян, и Мирошкина, и прочих гостей. Правда, как потом выяснилось, обжимания на лестнице с подругой Галины продолжения не имели. Второго свидания девушке Куприянов не назначил, чем, надо сказать, разочаровал Сыроежкину. Ей очень хотелось, чтобы староста остановил свой выбор на той девице в лосинах, — она явно уступала Галине внешне. Не случилось. Хотя со свадьбы девушка ушла с Куприяновым…
Участие в политической жизни, кстати, не отвлекало Саню от учебы и библиотеки, где он всегда сидел в окружении жаждавших познакомиться с ним девушек, которых буквально завораживал этот атлетического сложения высокий брюнет с умными глазами, погруженный в чтение литературы, которой было завалено все близлежащее от него пространство. Политика в сравнении с наукой была все-таки вторичной, но эта ее роль в жизни старосты не помешала молодому человеку поучаствовать в приднестровских событиях, а после майского побоища 93-го года — в Москве Куприянов явился в институт с фингалом. Хмуря рассказывала Сыроежкиной (так все по привычке называли новоиспеченную Лещеву), что Куприянова даже «вызывали», но предъявить ему ничего конкретного не смогли и отпустили. Андрей тогда решил, что Саня плохо кончит, и эта мысль в какой-то мере успокоила его — «не жилец» Куприянов стал казаться менее интригующим. Но еще через какое-то время, уже летом, ближе к окончанию учебного года, ошеломленные сокурсники, покидая после пары учебную аудиторию, стали свидетелями бурной встречи Куприянова с некой девушкой, которая заявилась в институт и повисла на шее у старосты. Тот вел себя вполне спокойно, было видно, что подобные девичьи эмоции ему не в новинку. Девицы из группы, критически оценив внешние данные куприяновской избранницы, отметили ее «нехилый» наряд — шелковую белую рубашку, твидовый пиджак бирюзового цвета, юбку-шотландку и замшевые туфли — последние особенно их взволновали. Мирошкин решил, что девочка и правда средненькая, с такими ногами можно было бы надеть юбку подлиннее, но в целом ничего: мордашка симпатичная, глазки голубенькие, мокрая химия ей идет. Хмуря не ограничилась визуальным осмотром, но на правах друга подошла к паре, прервавшей наконец поцелуи, и познакомилась с пассией Куприянова. На другой день по линии Махмурян — Сыроежкина — Лещев вся группа знала подробности: девушку зовут Надя, она из крутых, папа у нее замминистра чего-то. К удивлению Мирошкина, появление в жизни Куприянова Нади не только не отвратило от него Махмурян, напротив, еще более стимулировало желание армянки общаться со старостой, а через полгода, ближе к зиме — когда ветреный националист расстался с дочерью замминистра, — и с оставленной им Надеждой. Кстати, связь с девушкой, отец которой служил «антинародному режиму», не изменила мировоззрение Куприянова — осенний кризис власти он встретил на баррикадах, а после расстрела Белого дома неделю не появлялся на занятиях.
В последующие три года Махмурян, которая, опять-таки на правах друга, была в курсе всех новых любовных похождений старосты, прилагала титанические усилия, направленные на примирение молодых людей, и, надо сказать, небезуспешно. Узнав о наступившей в половой жизни Надежды паузе и почувствовав, что Куприянов с кем-то там опять расстался, Хмуря сразу начинала усиленно «капать на мозги» молодым людям, внушая, что они созданы только друг для друга. Несколько раз она терпела неудачу — встретившись и даже позанимавшись сексом, Куприянов и Надежда расставались, пускаясь на поиски новых приключений. Но неутомимая армянка, кстати, при активной поддержке замминистра и его жены, не сдавалась и, как только вновь ощущала благоприятную конъюнктуру, заново принималась обхаживать своих ветреных друзей, так что в конце концов преуспела. После первого курса аспирантуры Куприянов окончательно сошелся с Надеждой, закончившей одновременно с ним какой-то факультет МГУ и служившей где-то во властных структурах. Они (или им?) сняли квартиру, а через год молодые люди поженились. Усилия Хмури были вознаграждены свежеиспеченным свекром — Махмурян пристроили на работу в Совет Федерации.
Ко времени свадьбы произошло окончательное перерождение Сани Куприянова. Он перестал заниматься политикой. Еще осенью 93-го года, вскоре после расстрела парламента, уцелев, Куприянов как-то, презрительно улыбаясь, заявил Мирошкину и Лещеву: «Теперь я твердо убежден, что наш народ — быдло». Он перестал бегать на митинги, благо Фронт патриотической молодежи попал под запрет властей, и, оказавшегося вне какой бы то ни было организации Куприянова некому было вовлекать в деятельность, интереса к которой он теперь не испытывал. С такой же презрительной усмешкой он молчал и когда все вокруг бурно обсуждали войну в Чечне. Нет, ему было не все равно — Саня считал, что «хороший чеченец — это мертвый чеченец», и его взгляды на чеченский вопрос в целом не шли в разрез с проводившейся властями политикой на Кавказе. Он занял позицию наблюдателя, и лишь весной-летом 1996-го, когда страна жила президентскими выборами, Куприянов вдруг оживился и принял активное участие в избирательной кампании Зюганова. Он даже явился на лекции по философии для аспирантов с подписными листами в поддержку выдвижения в президенты лидера КПРФ. Как хорошо помнил Мирошкин, ни одной подписи Куприянов тогда не получил. Сам-то Мирошкин голосовал за Явлинского, и потуги бывшего члена общества «Память» и бывшего антикоммуниста Куприянова были ему смешны. Но ради любопытства
В начале лета Куприянов передал Мирошкину пригласительный билет, в котором было написано:
В программе съезда намечено проведение широкой политической дискуссии по анализу ситуации в стране, деятельности оппозиции в современных политических условиях и консолидации самых широких общественных сил на основе идеи
ГОСУДАРСТВЕННОГО ПАТРИОТИЗМА.
В качестве гостей на съезд приглашены государственные, политические и общественные деятели, военнослужащие, предприниматели, деятели науки, культуры и образования, журналисты.
Съезд состоится 4 июня (вторник) в 10.00 в Парламентском центре
По адресу: г. Москва, Цветной бульвар, д. 2.
Начало регистрации в 9.00».
Мирошкин пошел на съезд главным образом для того, чтобы увидеть тех «деятелей науки, культуры и образования», которые решили поддержать на выборах не «интеллигентнейшего и умнейшего» Григория Явлинского, а «краснорожего и недалекого» Геннадия Зюганова. Последнего, кстати, он действительно увидел, как только, встречавший Андрея у входа в Парламентский центр Куприянов провел однокурсника в холл, записал у симпатичной девушки, сидевшей за специальным столиком регистрации, и проводил наконец в зал. Зюганов восседал в первом ряду и общался с каким-то полным молодым священником с жидкой козлиной бородкой. Присевший было в кресло рядом с Мирошкиным, Куприянов кому-то помахал рукой и отошел ненадолго, оставив Андрея рассматривать депутатов. Среди них действительно попадались знакомые лица — то были обещанные в приглашении деятели культуры. Почти никого из них он не знал по фамилиям — нельзя было упомнить всех актеров, игравших во времена его детства в картинах на производственные темы, а теперь, изрядно постарев, оказавшихся на обочине жизни. Куприянов вернулся с женщиной. Она была несколько старше их или казалась таковой — в отличие от одетых в джинсы и рубашки Мирошкина и Куприянова на ней был деловой брючный костюм. Впрочем, нет, не стиль одежды старил ее — было что-то — в глазах, в манере краситься или укладывать волосы, — что-то показывавшее, что она взрослее. «Это Татьяна Леонидовна Балакирева, — представил ее Куприянов, — художник, один из лидеров молодежного крыла «Возрождения». Она села рядом с Куприяновым, и Мирошкин подумал тогда, что между нею и Саней «что-то есть или по крайней мере было».
Съезд открывал лидер «Возрождения» Анатолий Боровиков — высокий тощий мужик лет пятидесяти, академического вида, в очках. Он начал зачитывать приветствия в адрес съезда, в основном поступившие почему-то от политических деятелей стран Азии и Южной Америки. Затем предложил избрать президиум. С подачи Боровикова туда ввели сначала Зюганова (бурные аплодисменты), затем какого-то старичка, проходившего по делу ГКЧП и занимавшего в те времена серьезную должность в аппарате ЦК КПСС, — Мирошкин пропустил мимо ушей его фамилию, для него советские лидеры и покрупнее, мелькавшие по телевидению рядом с Горбачевым, составляли некую безликую массу «зайковых, слюньковых, воротниковых и т. д.», регулярно перечислявшихся среди подписывавших газетные некрологи и в списках встречающих в аэропорту иностранные делегации высших лиц страны, следом за генсеком ЦК. Старичка, тут же после избрания и усаживания в президиуме начавшего что-то шептать на ухо лидеру КПРФ, также встретили аплодисментами, но пожиже. Еще меньше оваций досталось актрисе Анне Каборге, кандидатуру которой Боровиков предложил третьей, — люди устали хлопать. Каборгу Андрей вспомнил — она все время играла в кино роли второго плана — в основном каких-то погибающих на фронте комсомолок или оступившихся по молодости доярок. Последние лет десять он не видел актрису ни в одной ленте и даже забыл о ее существовании. Изрядно располневшая Каборга, щедро улыбаясь залу так, что ее маленькие глазки превратились в щелочки, тут же предложила в президиум еще и Анатолия Ивановича Боровикова, с чем зал также согласился, в четвертый раз дружно подняв вверх пригласительные билеты. Татьяна Леонидовна встала со своего места и, сказав Куприянову: «Увидимся в перерыве», начала пробираться в проход. Саня кивнул ей без всякого энтузиазма. Балакирева поднялась на сцену и, подойдя к Боровикову, усевшемуся, за стол между Зюгановым и старичком из ЦК, что-то прошептала ему на ухо. Тот кивнул и проводил уходившую за кулисы женщину задумчивым взглядом. «И с этим у нее чего-то происходит», — почему-то решил Мирошкин. Между тем Боровиков предложил присутствующим порядок работы, предоставил себе слово и вновь устремился к трибуне. Говорил он плохо, нудно, утомляя слушателей всевозможными отступлениями от темы и цитатами из Евангелия. Смысл его выступления сводился к тому, что Зюганов не может не победить — иного развития событий Бог не допустит! Особенно лидер «Возрождения» упирал на необходимость «мирного сценария». Было видно, что социальный взрыв в планы этого хорошо одетого человека не входит. Ему вторил выступавший далее Зюганов. Он также верил в победу «государственно-патриотических сил» мирным путем, в ходе предстоящих выборов, и авторитетно сообщал присутствующим, что «Россия исчерпала лимит революций».
— Правда, забавный тезис для коммуниста и марксиста вообще, — повернулся к Мирошкину Куприянов. — Это, кстати, главный тезис его докторской диссертации. Полный бред.
— Зачем же ты его поддерживаешь?
— А мне все равно кого, лишь бы Ельцин не остался.
— Но ведь есть же другие кандидаты… Лебедь, например…
— Хорошо, что хоть не за Явлинского хлопочешь.
— И чем тебе Явлинский не нравится?! Он, между прочим, всегда был в оппозиции к власти.
В ответ Куприянов только ядовито улыбнулся. На трибуне стали появляться представители с мест — коротко стриженные парни, которые, судя по всему, чувствовали себя не очень привычно в одетых на них костюмах. Многим из них костюмы и правда были малы — вероятно, хозяева не надевали их со времени выпускного в школе. Содержание их выступлений сводилось к убеждению присутствующих в том, что их-то город точно проголосует за Зюганова. Как пояснил присутствующим Боровиков, слово на съезде было предоставлено только тем «первичкам», которым удалось собрать больше всего подписей за лидера коммунистов. Не удержавшаяся Каборга подтянула к себе стоявший перед старичком из ЦК микрофон и своим пронзительно-бабьим голосом заявила залу: «Вы только посмотрите на эти лица! Какие молодые прекрасные лица! Как у нас много хорошей молодежи! И вся хорошая молодежь — за Зюганова!» Зал вяло похлопал.
В двенадцать дня объявили перерыв. Уставший от пустой говорильни выступавших Мирошкин попрощался и уехал в библиотеку. «Ну, конечно, езжай. Чего тебе тут делать. Я, может быть, попозже тоже подъеду», — в голосе Куприянова слышалась злая тоска — к ним подходила Татьяна Леонидовна. Члены «Возрождения» двинулись в сторону буфета, а Мирошкин — к метро. Саня приехал в библиотеку через три часа после Андрея. Съезд они не обсудили ни в тот день, и никогда позже. После победы Ельцина на вопрос Мирошкина, что теперь будет делать оппозиция, Куприянов скривил губы в уже знакомой Мирошкину ухмылке: «Что они будут делать, я не знаю. Мне кажется, что они не меньше Ельцина рады его победе. По крайней мере вожди. Что же касается меня… Мы пойдем другой дорогой». Весь следующий год Куприянов упорно занимался диссертацией. Ему удалось завершить свое исследование о славянофилах задолго до окончания срока аспирантуры и защитить его еще весной 98-го года. По факультету шептались, что работа получилась сырая, можно было бы так не спешить, и Меркурий Кузьмич недоволен прытью ученика (М.К. Еремин — научный руководитель Куприянова, профессор, когда-то испортивший себе карьеру антисионистскими статьями и имевший в научных кругах репутацию горячего русского патриота). Говорили, что Еремин был окончательно сбит с толку, когда, предложив новоиспеченному кандидату наук места работы, сначала в отделе рукописей Ленинки, потом в Институте истории РАН, оба раза натолкнулся на отказ ученика, который даже не утруждал себя сколько-нибудь внятными объяснениями. В конце концов между Ереминым и Куприяновым состоялся крупный разговор, в ходе которого профессор, надо сказать изрядно выпивший в тот день, послал своего ученика куда подальше. Ранний разрыв с научным руководителем — всегда крупная неприятность для ученого. Но Куприянова она совсем не смутила. У Андрея сложилось стойкое убеждение, что его однокурсник не горит желанием служить в каких-либо учебных или научных заведениях, а равно и заниматься наукой.