День учителя
Шрифт:
Теперь ты не можешь сказать, что написанное не соответствует реалиям наших отношений. Я люблю тебя и хочу за тебя замуж. Впрочем, о чем это я?! Мы уже женаты! Ты не забыл? Твоя несравненная ЖЕНА. Пока еще Лаврова». Далее стояла ее подпись.
Прочтя письмо, Андрей уже привычно вложил его в «Княжество Тверское» и решил ехать в Заболотск — просить благословения у родителей.
«Мама, брось бумажку, я какать хочу», — этот крик вывел Андрея Ивановича из состояния задумчивости и заставил оглядеться. Неподалеку от «Союзпечати» стоял мальчик, напряженно всматривавшийся в окна многоэтажного дома и требовавший от невидимой за шторами матери пресловутую «бумажку». «О Господи», — подумал Андрей Иванович, вложив в это обращение к Богу все, в мгновение ока промелькнувшие в его голове мысли по поводу умственных способностей и собиравшегося облегчиться прямо на виду у всех парнишки, и воспитавшей его мамаши. Оторвавшись от глянцевых журналов, Мирошкин продолжил путь к метро и спустился на «Краснофлотскую». Днем в метро было так же много народа, как и утром. Поток пассажиров, казалось, не спадал никогда, и Андрей Иванович в очередной раз подивился тому, куда и зачем едет вся эта масса народа. Все-таки на заре 90-х, когда только начиналась его московская жизнь, Мирошкин усвоил, что в метрополитене бывают утренние и вечерние часы пик, но между ними активность москвичей спадает,
А что, собственно, там такого было? Термополь, где проживали бабушка и дедушка жены, Мирошкины посетили летом этого года. Ранее Андрей Иванович с супругой уже побывали здесь год назад, в августе 97-го, и, судя по всему, поездки в этот знойный город на Кавказе грозили превратиться в регулярные: жена обожала своих родственников, куда бы то ни было поехать, кроме Термополя, не представлялось возможным из-за отсутствия денег, а старики соглашались еще и содержать здесь пару за свой счет. Опять же — фрукты… Но в остальном — нестерпимая скука и раскаленные солнцем улицы практически лишенного достопримечательностей провинциального города. Под влиянием жары и поддавшись на местную дешевизну, Андрей Иванович решил постричься. Жена отвела его в ближайшую парикмахерскую, располагавшуюся на первом этаже двухэтажного домика. Когда Мирошкины подошли к входу, они обомлели — на лестнице, ведущей в помещения второго этажа, пристроенной к стене здания, было прикреплено большое красное полотнище, в центре которого располагался белый круг с видоизмененной свастикой посередине. На лестнице курило несколько молодых людей, одетых, несмотря на жару, в черные рубахи, камуфлированные штаны и высокие шнурованные ботинки. У всех на рукавах были прикреплены повязки с точно такой же свастикой, как и на знамени. То был какой-то штаб Русского национального единства — то ли городской, то ли районный. Поначалу увиденное шокировало, но в последующие дни Мирошкины привыкли к тому, что по всему городу были расклеены листовки, призывающие русских мужчин к объединению, а русских девушек — «не отдаваться кавказцам», газета РНЕ «Русский порядок» продавалась в киосках наряду со столь же популярными здесь «Завтра» и «Советская Россия». Довольно часто Андрей видел на рынке и в магазинах молодых людей, одетых в уже знакомую полувоенную форму, а однажды Мирошкины оказались зрителями того, как мимо них по улице промаршировал отряд «соратников» численностью в пару десятков человек.
— У нас их много, эрэнэшников, — пояснил дедушка, — в газетах писали — больше десяти тысяч. Нечем в городе заняться — заводы не работают, много бывших военных…
— И чеченцы совсем обнаглели, — добавила бабушка. — Говорят, русские должны оставить им Ростов, Волгоград, Астрахань, Таганрог, Азов, Черное и Каспийское моря. Это якобы исконно чеченские земли. А я читала, что все это из-за того, что Дудаев был на самом деле не чеченец, а из хазар. Еврей, в общем. И в его задачу с подачи Израиля входило восстановление Хазарского каганата. Как-то надо обороняться, вот люди в РНЕ и вступают.
Слушая «этнографические» пассажи бабушки, дедушка улыбался, но не спорил…
«В общем, старушка, конечно, права в главном, — размышлял теперь Андрей Иванович, стоя в вагоне метро, — после вывода войск из Чечни люди на юге России не чувствуют себя в безопасности, вот и хватаются за РНЕ, как за соломинку. А дальше…» Возможно, Мирошкин и додумал бы, что будет дальше, но на остановке в вагон вошла еще одна женщина с мальчиком, и это отвлекло Андрея Ивановича от его дум. Пассажиры встретили русскую мать тепло, сразу несколько человек вскочили со своих мест, пытаясь усадить ее и ребенка. Казалось, в этом мальчугане была сосредоточена надежда всех присутствовавших представителей коренного большинства — будто он являлся последним отпрыском рода русского. Вакуум вокруг армянской семьи, казалось, еще более сгустился — баланс рождаемости был явно не в пользу русских, некогда сплотивших вокруг себя разнообразные народы в единый, могучий Советский Союз. «Вот так и вымрем», — сформулировал про себя Андрей Иванович мысль, которая, судя по всему, стучала в головах у большинства ехавших в вагоне. Одновременно кольнула совесть: «А мы все раздумываем, подсчитываем, аборты делаем. Моему ребенку сейчас могло быть уже три с половиной года». Ему вспомнилось, как они поругались с Лавровой, прикидывая, как назовут своего первенца — мальчика, который родится у них после «настоящей» свадьбы. Ирина почему-то предлагала имя Гриша, а Андрей считал его дурацким. Потом выяснилось, что так звали того доброго дедушку из Заболотска, давно покойного, посадившего памятные березки во дворе. Ох и крепко они поругались тогда! Да, это случилось еще перед его поездкой в Заболотск. Той — за благословением…
К тому времени Мирошкин не был в родном городе около года. За лето 1993-го Андрей наведался к родителям всего несколько раз — мешали сессия, работа, девки. И весь следующий учебный год он прожил москвичом. Звонил, правда, часто, а раз в несколько месяцев Иван Николаевич привозил Нине Ивановне деньги за квартиру. Тогда отец с сыном и виделись. Мирошкин-младший зарабатывал теперь сам, но родители считали его работу временной, они не знали, сколько он получает, и продолжали содержать сына, кроме квартплаты подкидывая ему деньги на питание. Андрей, в свою очередь, не распространялся перед ними по поводу своих заработков, считая для себя удобным сложившееся положение дел. «Я с них на одежду не беру», — успокаивал себя студент, принимая тяжело достававшиеся отцу деньги. Мирошкин-старший только-только уволился на пенсию и пытался наладить бизнес с несколькими сослуживцами, такими же военными пенсионерами, как и он. Андрей знал, что они решили чего-то перепродавать, сахар, кажется. В детали он не вникал — к чему? Да его особо и не посвящали. Вроде какой-то знакомый отца предложил им для начала где-нибудь продать какие-то два вагона сахарного песка, пришедших откуда-то с Урала. Этот бизнес не был безопасным — Иван Николаевич со товарищи не сразу сумели найти общий язык с местными бандитами, и однажды крепкие парни в спортивных костюмах, размахивая пистолетами, ворвались в арендуемый отставниками подвал, всех повалили на пол, а распоряжавшийся остальными качок, в котором Иван Николаевич с удивлением опознал Владика Андросова — бывшего одноклассника сына, пояснил, что сейчас приедет Сидор и вот тогда начнется «настоящий базар». Какое-то время предприниматели лежали на полу, у одного — получившего ранение в Афганистане — усилились боли. Он сносил их молча, успокаивая себя тем, что «осталось недолго». Наслышанные о манерах обращения с бизнесменами по-своему знаменитого в городе Сидора, военные пенсионеры ждали от его появления только побоев и пыток — в лучшем случае, а в худшем… Наконец появился «бугор», мало чем отличавшийся от своих подопечных — тот же спортивный стиль, кожаная куртка. И все же его лицо показалось Мирошкину-старшему знакомым. Бандит спросил, кто из бизнесменов главный. Иван Николаевич поднялся с пола. К его удивлению, Сидор тоже вскочил со стула и несколько смущенно обратился к Мирошкину, пребывавшему в предынфарктном состоянии: «Здравствуйте, Иван Николаевич, вы меня не узнаете? Я Коля Сидоров, учился у вас в училище». Узнав, что остальные лежавшие на полу также по большей части являются бывшими преподавателями и курсовыми офицерами, Сидоров всех приказал поставить на ноги и удалился из подвала, пообещав, что их больше не тронут. Присутствие сентиментальности в характере не могло не привести Сидора к беде. Его убили через полгода, и он вошел в криминальную историю Заболотска как бандит, который одним из первых, после отчисления из военного училища, начал с группой знакомых спортсменов промышлять рэкетом, гибель которого положила начало войне, вспыхнувшей сразу между несколькими бандами. Эта война могла закончиться лишь взаимным истреблением участников, в ней погиб и Дрон — Владик Андросов, но мирошкинкую фирму эти
Подъезжая к Заболотску, Андрей все думал и прикидывал, как он сообщит родителям о своем решении жениться на Лавровой: «Спросят меня: кто, да что? А что сказать? Ну, с работой у нее все в порядке, родители интеллигентные, москвичка. Что еще?!» Вот это самое «еще» его больше всего волновало, он боялся, что Ольга Михайловна начнет расспрашивать, что да как, и как-нибудь выяснит подробности о прошлом Ирины. А почему выяснит? А потому, что покойная бабушка Ирины работала в одной с его матерью библиотеке. Да что там бабушка — саму Ирину, возможно, его мать также знает. А если и еще кое-что знает? Ведь то изнасилование произошло в Заболотске. Но можно же ничего вообще не говорить?! Можно, если тебя самого эти детали не волнуют. Все дело было в том, что Андрея беспокоил вопрос, а не продешевил ли он себя, не станет ли предметом насмешек в дальнейшем, когда его мать увидит Ирину. Насмешек — мягко говоря. Да и не был Мирошкин уверен в том, что знает Ирину достаточно. Его смущал тот ночной разговор в «Электроне». И не только это. Вадим? Какой-то страшный Самсонов? Долюшкин? Линда? Люди, окружавшие Лаврову, роль которых в ее жизни была не вполне понятна Андрею, не давали ему покоя. Наверное, следовало просто сообщить родителям о женитьбе, не вдаваясь в частности, но он решил пойти по другому, как ему казалось, более надежному пути, пусть и более длинному. Потом он, кстати, ни разу не пожалел, что поступил именно так, наверное, потому, что изначально сомневался в идее женитьбы. Сомневался, но не желал признаваться самому себе в этих сомнениях.
Электричка въезжала в город. У параллельно идущего с путями шоссе показались цементные буквы и цифры: «ЗАБОЛОТСК — основан в 948 году». Андрей усмехнулся тому, как своеобразно реализовались фантазии Рудакова и Мамаева. В «Артанию» город, конечно, никто не переименовал, но дату основания власти все-таки подправили, пусть и не так, как хотелось учителю и фотографу. Мамаев, кстати, не дожил до знаменательного события — беспокойный неформал сгинул в Москве в октябре 1993 года. Мирошкин тогда с интересом следил за противостоянием Ельцина и парламента по телевизору. Журналисты скупо доносили до телезрителей позицию Верховного Совета, но кое-что проскакивало. Этим кое-чем оказалась программа Александра Невзорова, сделавшего репортаж из Белого дома. Герой «600 секунд» показал защитников парламента, побеседовал с ними. В одном из этих людей, которых остальные телевизионщики старались показать толпой вампиров, Мирошкин узнал Мамаева, с сильно поседевшей бородой и почему-то в потрепанном танкистском шлеме на голове. А потом были кошмар с расстрелом героев невзоровской передачи из танков и пулеметов и черный дым, поднимавшийся к небу над горевшим зданием парламента, дым, уносивший с собой души одной сотни москвичей, в убийстве которых Ельцин признался, и неизвестно скольких сотен немосквичей, приехавших в столицу из разных мест бывшего Советского Союза. Одной из этих душ была душа Петра Мамаева, не вернувшегося к себе в фотостудию. Об этом рассказал сыну во время очередного приезда в Москву Иван Николаевич. Мирошкины жили недалеко от места работы Мамаева, и, решив вклеить новую фотографию в паспорт, отец наведался на место работы основателя клуба «Артания», где узнал от его коллег о трагической судьбе их шефа.
Дату основания Заболотска изменил герой другой обороны Белого дома — Александр Владленович Кураш. Он защищал тех же самых депутатов, сидевших в том же самом здании, но делал это несколько раньше Мамаева — в августе 1991 года. Та, первая, оборона, как известно, закончилась иначе, и какое-то время после «победы демократии», на волне всеобщей эйфории, по телевизору часто показывали строительство баррикад вокруг Верховного Совета РСФСР. Поэтому Андрей не менее десятка раз видел кадры, на которых его бывший учитель истории, одетый в потрепанные джинсы и голубую рубашку, тащил с группой единомышленников бревно. Бревно было не очень толстое и не очень длинное, так что внушительной группе возбужденных противников ГКЧП, ухватившихся за него, пришлось встать вплотную друг другу, что несколько сковывало их движения, заставляя идти медленно и осторожно, как будто груз у них был неподъемный. Но зато это позволяло помелькать перед телекамерой как можно большему количеству «несунов». Усилия Кураша были, судя по всему, оценены, и осенью 1991 года экс-учитель возник в Заболотске в новом качестве — главы местной администрации. Появившись в городе, он развернул бурную деятельность, направленную на свертывание деятельности КПСС, что, впрочем, не заняло много времени и не потребовало больших усилий — горком партии и «первички» исчезли так быстро, как будто местные коммунисты только и ждали сигнала. Иван Николаевич, несмотря на многолетний партийный стаж, также не стал уходить в партизаны — как и все, он спрятал партбилет в секретер стенки, чтобы больше никогда его оттуда не вынимать. Гораздо тяжелее шла борьба Кураша «со следами коммунистического прошлого на улицах Заболотска». Речь шла о памятниках и названиях улиц. Город легко расстался с бюстом Дзержинского, который стоял в коридоре местного отдела КГБ, — чекисты самолично, но в присутствии Кураша и гостей-демократов из Москвы загрузили Железного Феликса в грузовик и увезли в неизвестном направлении. Достаточно спокойно были встречены исторические переименования некоторых улиц. Ну, действительно, что делали в Заболотске все эти Урицкий, Свердлов, Калинин, Крупская и т. д.? Равнодушно горожане отнеслись и к идее поставить памятник городскому голове Павлу Никаноровичу Приспелову — страсти вокруг известной статьи Кураша давно улеглись, хотя, с другой стороны, почему же не поставить, коли человек хороший? Трудности у главы администрации начались, когда он предложил для этого снести памятник Ленину перед зданием Заболотского Совета. Тут Кураш встретил решительный протест со стороны своего давнего врага — председателя Совета Николая Страхова, бывшего секретаря горкома партии, незадолго до исчезновения КПСС перебравшегося работать из партийных в советские органы. Не менее твердо Страхов выступил и против сноса памятника комдиву Проглотову. Кураш неожиданно ощутил, что глава Совета вызывает у горожан гораздо большие симпатии, чем глава администрации. К тому времени жители Заболотска успели пережить гайдаровскую «либерализацию» цен, и большинство заболотчан даже получили ваучеры. Рабочие «Башмачка» купили на приватизационные чеки акции собственного завода, что ничего не дало ни им, ни их гибнущему предприятию. После развала СССР известный в той умершей стране производитель детской обуви разделил судьбу большинства таких же заводов. Старые хозяйственные связи разрушились, население, предпочитавшее теперь носить доступный импорт, казалось, потеряло всякий интерес к отечественным сандалиям. Дирекция пыталась перестроить работу завода, но для этого были нужны деньги, а их не было. Нечего было платить и рабочим — совладельцам предприятия. Какое-то время обходились раздачей в качестве зарплаты завалявшейся на складе готовой продукции. Тогда вдоль дорог, ведущих в Заболотск и из Заболотска, выстроились инженеры, мастера и простые рабочие предприятия, предлагавшие проезжающим один и тот же ассортимент товаров. Потом эти люди решили взять собственную судьбу в свои руки и начали выносить с «Башмачка» не то, что им предлагала взять администрация, а то, что они приглядели сами. В результате к моменту возвращения в город Андрея Мирошкина знаменитое предприятие было разграблено, рабочие разбежались, а задержавшиеся, в основном те, кому оставалось досидеть несколько лет до нищенской пенсии и которых почему-то не сокращали, не получали зарплату. Опомнившаяся администрация искала арендаторов для пустующих заводских площадей, готовясь отдать их под склады.
Разорение градообразующего предприятия больно ударило по всем. В сходном положении оказались также менее значимые для города мебельная, швейная фабрики и керамический завод. Никого, казалось, не интересовали отечественные шкафы, рубашки и плитка. Жизнь теплилась только на кирпичном и хлебозаводе. Население пило и бедствовало. Город ветшал, люди уезжали, за три года Заболотск скатился с тридцати семи до тридцати двух тысяч жителей. Горожане говорили, что «демократы» собираются довести численность заболотчан до идеализируемой Курашом дореволюционной России — тогда в городе проживали две с половиной тысячи человек. Осенью и весной Заболотск тонул в грязи, зимой — в снегу, городской транспорт, после приватизации автопарка водителями, практически не функционировал, главная улица, по-прежнему носившая имя Ленина, поражала разбитыми окнами домов, забитыми фанерой. Кстати, улица сохранила свое советское название, как сохранились в городе памятники Ленину и Проглотову. Это могло показаться странным, ведь после октября 1993 года в Заболотске был ликвидирован городской Совет, и противостояние Кураша и Страхова закончилось, таким образом, победой главы администрации. Теперь Александр Владленович мог спокойно проводить в жизнь любые свои прожекты, однако у него как будто унялся зуд реформирования. Его потянуло к Богу, храм Рождества Богородицы был не только отреставрирован и открыт силами меценатов, среди которых преобладали представители городского криминалитета, вокруг него началось еще и воссоздание монастыря. Правда, братия, временно ютившаяся в помещениях бывшего автобусного парка, была пока невелика, но были заложены несколько белокаменных корпусов, рассчитанных на две-три сотни монахов, и их строительство Кураш держал на контроле. Главу администрации можно было видеть на службах в Рождественском храме во время всех главных церковных праздников — он стоял со свечой в руке в окружении городских чиновников, бизнесменов и бандитов, истово крестился, что-то шепча себе под нос.