Данилов

Измайлов Сергей

Я понимал, что стандартные подходы, такие как вежливость, уговоры, здесь не сработают. Этот человек жил в мире фактов и силы, будь то сила мускулов или сила мастерства. Нужно было говорить на его языке.

Я сделал ещё шаг вперёд, наступая на рассыпанную по полу засохшую глину. Мой взгляд скользнул по прессу, массивному, старому, с рычажным приводом и сложной системой шестерен. Проблема была налицо, вернее, на слух — при последнем пинке старик задел рычаг, и он с сухим, болезненным щелчком прокрутился вхолостую.

— Ваш пресс сломан, — сказал

я просто, без предисловий. — И вы не можете его починить.

В мастерской наступила тишина, столь же густая, как и глиняная взвесь в воздухе. Гришка замер чуть позади меня и насторожился. Старик Колчин перестал дышать. Его брови медленно поползли вверх, а в глазах застыло нечто среднее между изумлением и яростью от подобной наглости.

— Он у меня, бестолковое ты чадо, уже месяц как сломан! — прошипел он, и его пальцы, испачканные глиной, сжались в кулаки. — И я об этом знаю без твоих никчёмных подсказок! Ты к чему это сказал? Показать, какой ты умный?

Я невозмутимо покачал головой, не отводя твёрдого взгляда.

— Нет. Я к тому, что могу его починить. Сегодня. И совершенно бесплатно. Ну почти.

Глаза старика сузились до щелочек. В них загорелся опасный, хищный огонёк. Он отступил на шаг, скрестил руки на груди и с ног до головы окинул меня новым, более пристальным и придирчивым взглядом. В этом взгляде было уже меньше злости и больше холодного, ремесленного интереса.

— Ты… ты кто вообще такой? — его голос потерял истошные нотки и стал низким, ворчливым, но заинтересованным.

— Тот, кто чинит сломанные вещи, — ответил я. — И тому, кто даст мне нужную глину, я дарю одно починенное изделие на выбор. Ваш пресс, например, можно включить в счёт оплаты.

Я видел, как в его голове идут сложные вычисления. Недоверие боролось с отчаянием, а гордость с практической необходимостью. Он снова посмотрел на пресс, на его беспомощно откинутый рычаг, потом на мои руки — чистые, без видимых следов тяжёлого труда, но всё одно не мягкие барские.

— Глину… — протянул он наконец. — И какую тебе глину надобно, парень?

— Ту, что глубже обычной залегает, — сказал я, вспоминая строчки из книги. — Синеватую.

Его глаза округлились. На этот раз в них не было ни злости, ни расчёта, а только лишь чистое, неподдельное удивление. Он понял, что имеет дело не с наглым мальчишкой, а с кем-то, кто знает то, чего знать не должен.

Старик молча отошёл в сторону, открыв мне дорогу к прессу. Его молчание было красноречивее любых слов, в нём читалось: «Ну-ка, покажи, на что способен, умник».

Я подошёл к машине. Это был старый, но надёжный рычажный пресс. Сила передавалась через систему шестерён, которые должны были превращать движение рычага в мощное вертикальное давление. Сейчас эта система была мертва. Я положил ладонь на холодный металл станины, массивного основания пресса. Закрыл глаза на секунду, отсекая внешний мир: ворчание Колчина, тяжёлое дыхание Гришки, доносящийся с улицы шум других мастерских.

Я не искал что-то определённое, а

слушал машину. Вернее, слушал её молчание, в котором всё ещё эхом отзывалась последняя, роковая работа. Моё восприятие скользнуло по механизму, как щуп по поверхности металла.

Первое, что я «увидел» — это сломанные зубья на главной ведущей шестерне. Они не просто отломились, а выкрошились, что говорило о запредельной нагрузке. Второе — вал, на котором сидела эта шестерня, был искривлён. Не сильно, но достаточно, чтобы создать дисбаланс и вибрацию. Третье — шпонка, маленькая металлическая пластинка, соединяющая вал с маховиком, была разбита в труху.

— Шестерня, вал, шпонка, — перечислил я, открывая глаза. — Это видно невооружённым глазом. И любой механик бы на этом остановился.

Колчин фыркнул, словно говоря: «Ну конечно, я же не слепой!».

Но я не отводил руку от станины. Я чувствовал нечто большее. Глухой, едва заметный «сигнал» шёл из самого сердца машины, от места, где массивная станина крепилась к фундаменту. Это было похоже на тихий стон.

— Но главная проблема не здесь, — я перевёл взгляд на Колчина. — Она в самой станине. Трещина. Глубиной, наверное, с мой палец. Пресс разваливается изнутри, отсюда и пошли все остальные беды.

Старик резко выпрямился, его глаза снова вспыхнули недоверием.

— Какая ещё трещина? Я два дня её осматривал! Ты мне голову то не дури!

Я не стал спорить. Вместо этого я взял с верстака небольшой молоток и коротко, но точно ударил по тому месту станины, которое мне указало внутреннее чутьё. Звук был не звонким и чистым, а глухим, дребезжащим, это был звук больного металла.

Затем я провёл рукой по поверхности, собирая пальцами невидимую пыль, и показал Колчину.

— Вот здесь. Она не сквозная, вот её и не видно. Но она есть. И если мы поменяем шестерню и всё остальное, но не устраним этот дефект, через неделю-две всё повторится.

Я видел, как его уверенность пошатнулась. Он подошёл ближе, вглядываясь в указанное мной место, водил своими грубыми, исцарапанными пальцами по гладкому, на первый взгляд, металлу.

— Не может быть… — прошептал он. — Но… звук…

Он отступил на шаг и снова посмотрел на меня. Теперь в его взгляде не было ни злости, ни скепсиса. Был холодный, профессиональный интерес, смешанный с тенью уважения.

— Ладно, умник, — хрипло сказал он. — Допустим, ты прав. И что ты предлагаешь? Залить её расплавленным железом? Или весь пресс на свалку?

Я улыбнулся. Самое интересное только начиналось.

— Я предлагаю не чинить эту трещину. Я предлагаю сделать так, чтобы эта проблема не имела значения.

Слова «не имела значения» повисли в воздухе, как вызов. Колчин смотрел на меня так, будто я только что предложил заставить пресс парить в воздухе силой мысли.

— Объясняй, — бросил он коротко, в то время как его пальцы нервно постукивали по краю верстака. — И без твоих заумных штучек. Объясни, как трещина в станине может не иметь значения.