Данилов
Шрифт:
Дверь нужной мне аудитории была такой же массивной, как и входная, но уже без железных узоров. Гладкое дерево тёмного дуба, матовое стекло в верхней части, на котором была нанесена аккуратная белая надпись. Медная ручка, отполированная до золотистого блеска тысячами прикосновений.
Я подошёл, уже мысленно готовясь переступить порог, сделать первый шаг на эту новую территорию. Рука потянулась к холодной металлической ручке…
И в этот момент
Она открылась не полностью, не для выхода толпы. Она открылась ровно настолько, чтобы в проёме возникла фигура. Фигура в таком же, как у меня, тёмно-зелёном мундире, но сидящем на нём безупречно. Волосы, тёмные и густые, были убраны с безукоризненным пробором. Плечи прямые, осанка как выправка кадета лучшего училища.
Аркадий Меньшиков.
Он не выглядел взъерошенным или яростным, как в наших прошлых стычках. Его лицо было холодным, словно маска из фарфора. На губах играла не улыбка, а её тонкая, отточенная до бритвенной остроты имитация. В глазах не было бешеной злобы, лишь глубокая, ледяная надменность и… предвкушение. То самое предвкушение кошки, которая не просто поймала мышь, а загнала её в самый угол своей огромной, роскошной комнаты.
Время на миг споткнулось. Шум коридора отступил, превратившись в приглушённый фон. Мы стояли в тишине нашего личного противостояния, разделённые лишь метром пространства и взглядами, которые встретились и сцепились, как шпаги в первых позициях дуэли.
Он первым нарушил тишину. Голос был мягким, обращение вежливым, но каждый слог был пропитан ядом высшего сорта, ядом, который не кричит, а просачивается в уши медленной, но неизбежной струйкой.
— А, господин Данилов. — Его взгляд буквально прожигал меня. — Время детских игр прошло, я смотрю. Надел-таки студенческий мундир?
Я не ответил, только смотрел, анализируя. Видел каждую деталь: безупречный пробор, тень усталости на лице (недосып после кутежа?), уверенную, явно заученную позу. Он играл роль, роль наследника, хозяина положения.
Он сделал едва заметный шаг вперёд, намеренно блокируя проход полностью. Наклонился чуть ближе, понизив голос до интимно-угрожающего шёпота, который был слышен только мне:
— Добро пожаловать… в настоящую жизнь. Здесь твои фокусы с гвоздями и глиной не пройдут. Здесь играют по-крупному: умом, связями, репутацией. И я буду крайне рад тебе это наглядно продемонстрировать.
Моя реакция была иной: я не отступил, не изменился в лице, не один мускул не дрогнул на моём лице. Только глаза, встретившие его ядовитый взгляд,
В аудитории за его спиной начал стихать гул. Лекция вот-вот должна была начаться. Пора было заканчивать этот предварительный фехтовальный заход.
После выдержанной, нарочитой паузы, я ответил. Так же тихо, так же чётко, перекрывая его яд ледяной, непоколебимой уверенностью:
— Аркадий, не мешай мне, проходи, ты загораживаешь дверь. Лекция, как я понимаю, скоро начинается.
Я не просил и не требовал. Я констатировал факт его невольной роли — помехи, которую нужно устранить, чтобы продолжить движение к цели. В моих словах не было ни страха, ни вызова. Было лишь спокойное, безразличное превосходство того, кто уже мысленно решил задачу и перешёл к следующей.
Игра сил в дверном проёме достигла пика. Меньшиков, услышав этот тон, слегка дрогнул бровью. Маска надменности дала микроскопическую трещину, сквозь которую на миг проглянуло прежнее, злобное недоумение. Он не получил ожидаемой реакции — ни страха, ни гнева. Он получил… игнорирование в самой изысканной форме.
Его пальцы, лежавшие на косяке, напряглись. Но сделать что-то здесь и сейчас он не мог. Правила «настоящей жизни», о которых он только что говорил, защищали и меня тоже. С криком наброситься в переполненном коридоре? Немыслимо.
Он медленно, с преувеличенной небрежностью, отступил на полшага, ровно настолько, чтобы пропустить. Его взгляд, однако, так и остался пригвождённым ко мне, полным немого обещания: это не конец, это только начало.
Я не стал задерживаться, чтобы насладиться моментом. Я просто переступил порог аудитории. Спиной почувствовал, как дверь за моей спиной тихо закрывается, отрезая коридор и застывшую в нём фигуру Меньшикова.
Я прошёл между рядами скамей, отыскал свободное место ближе к окну. Поставил портфель на деревянную поверхность. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко в наступающей тишине. Десятки лиц обернулись на новый звук у двери. Профессор Грубер, сухонький старичок с остренькой бородкой, уже стоял за кафедрой, раскладывая конспекты.
Последняя мысль перед началом лекции была проста и ясна, как чертёж гвоздя:
«Игры и правда кончились».