Да пошли вы все!.. Повесть
Шрифт:
Увидев свободный стул, продвинулась к нему танком и уселась, заставив бедный стул взвизгнуть со скрипом от сверхнормативной тяжести. Сумку с котами поставила на бёдра-брёвна и отвязала ошейники пальцами-сардельками.
– Один жрёт чё ни попало и пухнет день ото дня, а другой ничего не ест и орёт как оглашенный и худает – кожа да кости. Посмотри, будь милостив, не отравился ли чем от соседей.
Пётр Алексеевич досадливо сморщился, огорчённо взглянул на Ивана Ильича, убрал коньяк и подошёл к посетительнице. Ухватил одного кота одной рукой за загривок, а второй – за задние
– Тот, что толстеет, скоро родит, а худой требует новую подругу.
– Как родит? – опешила владелица хитрой пары. – Что он, кошка, что ли?
– Кошка, - подтвердил опытный ветеринар.
– Никак подменили, - возмутилась обманутая бабища, - всё соседи…
– Что у тебя ещё? – перебил Алексеич, стараясь выпроводить осчастливленную женщину и вернуться к приятной беседе с приятным немногословным собеседником.
Кошатница, обиженно поджав пухлые губы, опять привязала непутёвых то ли котов, то ли кошек и пожаловалась:
– И мне что-то неймётся. Ты бы проверил давление… укол какой-нибудь… или таблетку…
– Так иди в больницу! – вспылил звериный терапевт.
– Так там – очередь! И врачи все злющие…
Пётр Алексеевич рассерженно хмыкнул-крякнул, провёл тыльной стороной указательного пальца левой руки по усам и, виновато посмотрев на Ивана Ильича, предложил:
– Знаете, что? Приходите ко мне, вот мои координаты, - взяв со стола, он подал небольшой прямоугольничек визитной карточки ветеринара. – Там и поквохчем всласть. Приходите без церемоний, я буду ждать.
– Пусть идёт, пусть, - разрешила толстуха уйти лишнему.
Иван Ильич взял визитку и, назвав свой адрес, естественно, предложил для квохтанья и свой птичник. Курочкин записал, они крепко пожали друг другу руки и с сожалением расстались, надеясь на скорую встречу.
– 6-
Возвращались домой в приподнятом настроении: один - довольный тем, что инъекции не было, а другой - тем, что была.
У подъезда дома на скамейке, обшарпанной задами пенсионеров, некрасиво ссутулившись, сидела дочь. «Синусоида судьбы пошла на минимум», - подумал Иван Ильич.
– Чего сидишь, не заходишь? – спросил, не радуясь любимому дитяти.
– Ключ потерялся, - ответила она безразлично.
– Второй? – укоряюще попенял отец.
– Что я, виновата, что они теряются? – хмуро спросила взрослеющая дочь с просыпающейся женской логикой, непостижимой для здравого смысла.
Иван Ильич не стал бессмысленно препираться, а молча вошёл в подъезд вслед за стремительно убегающим вверх по лестнице Дарькой, смешно, по-жабьи, перебирающим по ступеням попеременно то левой, то правой парой лап. Сзади пыхтела физически недоразвитая дочь. «Корова!» - зло подумал отец, всё дальше отодвигаясь душой от неудавшейся наследницы.
Войдя в квартиру, Иван Иванович спросил:
– Ты надолго или так?
Остановившаяся в дверях комнаты дочь как-то тускло, без всякого выражения посмотрела на него – «как на чужого», -
– Валерик хочет взять Виталика на концерт.
– Ну и…
– У Виталика нет бабок.
– Понятно.
Ивану Ильичу стали противны и бессовестная вымогательница, не желающая считать родительские деньги, и он сам, её отец.
– Пусть возьмёт у банкира, - дал он глупый совет, поняв, что деньги хотят вытрясти из него.
– Он не даст, - ровным голосом, безразличным к переживаниям недотёпистого родителя, отвечала посредница.
Ивану Ильичу нестерпимо захотелось выпороть её ремнём по толстой заднице, накричать, нагрубить, чтобы на тупом бесстрастном лице отразились хоть какие-нибудь чувства, чтобы ожили холодные глаза, спокойно наблюдающие за лавирующим отцом, стремящимся избежать неизбежного.
– А с какой стати должен давать я?
Она молчала.
– Обойдётся! – выкрикнул грубо, присоединившись к мудрому решению банкира, и ушёл с сумкой в кухню.
Подрагивающими от волнения руками он переложил содержимое её в холодильник, оставив для обеда сардельки, и только поставил кипятить воду в кастрюльке, как из комнаты донёсся громкий вопль Дарьки. Малыш опрометью пробежал к двери и заскрёбся с визгом, выпрашиваясь на улицу. Иван Ильич почти подбежал к нему, подхватил на руки, но пёс вырывался, извиваясь и скуля, глядя на хозяина исказившимися от обиды глазами. Пришлось спустить на пол и выпустить за дверь. Освобождённый Дарька сломя голову поспешил вниз и даже не обернулся, стремясь скорее убежать из ужасного жилища. Иван Ильич заглянул в комнату. Дочь сидела в кресле перед телевизором и вращалась из стороны в сторону, безучастно глядя на дёргающихся хилых уродцев с электрогитарами и в раздрызганной одежде, обшитой дикарской мишурой.
– Что ты ему сделала? – еле сдерживая яростный гнев, громко спросил непутёвый отец.
– Ничего, - спокойно ответила непутёвая дочь, продолжая спокойно болтаться в кресле. – Только сбросила с кресла.
– Не смей его трогать!!! – прорвало Ивана Ильича.
Невинное дитя опешило и замерло, удивлённо вглядываясь в разъярённое лицо родителя.
– Ясно?! – Неудачливый воспитатель обеими руками схватился за стояки, сдерживаясь, чтобы не наброситься и не отколотить бесчувственную рохлю разом за всё. – Не прикасайся к нему! – Успокаиваясь, тяжело дыша, он сбавил тон. – Я тебе запрещаю!
Он впервые в чём-то ей отказывал и впервые что-то запрещал. Раньше, когда жили семьёй, достаточно было отфутболить к Элеоноре, но после развала семьи он считал, что не имеет на то и другое морального права. И вот решился. Да как! И с ужасом увидел, что на неподвижные толстые щёки из широко раскрытых, остекленевших от недоумения глаз скатились две крохотные слезинки и, замедляясь и оставляя прозрачные блестящие следы, поползли на подбородок. Только две, больше не было.
– Для тебя собака дороже дочери! – зло выпалила родная кровь, даже не думая в чём-то винить себя. – Подумаешь, какая-то дворняга! Ей не место в квартире! – в голосе её отчётливо услышалась Элеоноровская непререкаемость.