Да пошли вы все!.. Повесть
Шрифт:
Умнейшее из умных и чистейшее из чистых мини-животное, на котором и грязи-то негде поместиться, услышав превкуснейший призыв, не стало медлить и стремглав устремилось в родной подъезд, не обращая внимания на гневные обещания переломать ему хребет и ноги, а на хозяина написать жалобу кому следует.
– Пишите, - разрешил Иван Ильич. – Карябайте! Хоть в ООН, хоть в ЕС, хоть в СНГ, хоть… да пошла бы ты! – и он открыто выразился от всей души, но вполголоса и ушёл в комнату, плотно прикрыв балконную дверь.
Дарька уже похоркивал за дверью и, когда его впустили, вбежал, сел в коридоре и, довольный собой и хозяином, глядел на него с улыбкой в весёлых глазах: подожди, мол, ещё не того натерпишься со мной. Иван Ильич не мог не улыбнуться в ответ и в порыве нежных чувств подхватил и прижал к груди хулигана и грязнулю.
– Да и чёрт с ними! – успокоил себя и друга. – Ты как считаешь?
Дарька
Расщедрившийся хозяин, поколебавшись, выложил для малявки на большую тарелку всё мясо, а себе скромно оставил все пельмени. Начали одновременно, но с разной скоростью и техникой. Оболваненный медицинской наукой образованный человек тщательно пережёвывал и без того пережёванное китайское изобретение, а Дарька, как обычно, заглатывал кусочки мяса целиком, доставляя полноценную радость жадному желудку. В результате малый съел быстро, а большому пришлось поделиться, отдав лучшему другу половину недоеденных пельменей. Наглядный опыт ничему не научил закоснелый человеческий разум, и пёс опять обогнал и умильно уставился на хозяина весёлыми глазами, словно спрашивая: «Всё или ещё поделишься?» Пришлось тому опять уполовиниться, и оставшиеся пяток пельменей Иван Ильич попытался, жеванув разок, тоже проглотить почти целиком, но уже на втором неразработанное, сузившееся от безработицы, ленивое горло заклинило, заставив незадачливого пельмоеда закашлять и заперхать до слёз. Отдав остатки специалисту по заглотке, Иван Ильич вынужденно довольствовался холостяцким чаем и бутербродом, от которых раздувшийся Дарька категорически отказался и, медленно развернувшись, неторопливо ушёл в комнату, поняв, что вкусного больше не перепадёт. Когда несолоно хлебавший кормилец присоединился к нему, обжора спал в облюбованном кресле, повернувшись задом к телевизору и уткнувшись мордой в спинку. Лениво приоткрыв глаза, он поглядел мутным взглядом на потревожившего чуткий сон хозяина и, не обнаружив ничего заслуживающего внимания, снова смежил отяжелевшие веки. Иван Ильич на цыпочках прокрался к дивану и тоже прилёг, осторожно повернув кресло, чтобы видеть зверюгу, облегчённо вздохнул и решил, не наевшись, хоть немного вздремнуть. Но сначала, из желания досадить сытому, спросил вполголоса, ничуть не сомневаясь в отрицательной реакции:
– Надо бы нам на базар сходить. Ты как? Пойдём?
Спросил и сразу пожалел об этом. Дарька будто и не спал, не дрыгал только что задними лапами в сонном забытье, будто уши его и во сне настороже. Услышав знакомую приятную команду, он мгновенно вскочил, взъерошенный и готовый к немедленному движению. Лучше бы Иван Ильич не задавал вслух дурацкого вопроса. Вот что значит остроумно съязвить себе назло.
– Что ты! – попробовал он успокоить не в меру подвижного друга и забрать выскочившие слова назад. – Что ты всполошился? Я же пошутил!
Бесполезно! Дарька не принимал шуток по серьёзным вопросам. Он, соскочив с кресла, посеменил к лежавшему провокатору, встал на задние лапы и, положив морду и передние лапы на диван, требовательно глядел на хозяина, усиленно виляя обрубком, будто вся радость его передавалась туда. Насколько было бы легче общаться с людьми, будь у них хвост: торчит горизонтальной палкой – не подходи, мотается из стороны в сторону – свой парень, поднят вверх – ты ему до лампочки.
– Ты что, не в курсе, что ли, что после сытного ёдова полагается поспать? – безнадёжно продолжал Иван Ильич уговаривать разбуженную неиссякаемую энергию лохматого сорванца. – Ну, куда ты с таким пузом?
Дарька коротко гавкнул и ещё интенсивнее заметрономил маячком, торопя лежебоку, которому сон после скромного завтрака не нужен.
– Получишь вот по дороге инфаркт с инсультом, погавкаешь тогда! – не унимался большой лентяй.
Но потенциальный смертник был неумолим. Пришлось, чертыхаясь и гримасничая, вставать и уговаривать себя, что пройтись на голодный желудок и в самом деле, пожалуй, полезнее, чем лежать без сна. Да и можно прикупить что-нибудь для возмещения неудавшегося завтрака.
А Дарька уже юлил задом у двери. Стоило Ивану Ильичу приоткрыть её, как торопыга протиснулся наружу и чуть не кувырком запрыгал вниз по лестнице. Но сразу вернулся, остановился на площадке, убедился, что пойдут напару с хозяином, и опять вниз, и снова вверх, убедиться, что ненадёжный спутник не уйдёт в конуру досыпать. Уже на выходе Иван Ильич услышал заполошный звончато-заливистый лай с завыванием, испугался, что слишком возбуждённый защитник попал под подлую руку кого-либо из дворовых ненавистников собак и поспешил на выручку. Оказалось, что не на него напали, а он напал, загнав
– Дарька! – позвал хозяин. – Отстань! Не связывайся с этой гадостью! Пойдём!
Отважный охотник немедленно выполнил приятную команду, дающую полное право отступить без позора. Но не успел Иван Ильич сделать и десятка шагов, как их снова притормозили, и в этот раз основательно. Из подъезда соседнего дома выскочил, принюхиваясь и волоча длинные уши по земле, лохматый спаниель и сходу набросился на малыша. Тот, не подготовленный к психической атаке, не устоял на слабых лапках, завалился на спину, отчаянно завизжал, тонко залаял с писклявым рыком и быстро-быстро заелозил всеми четырьмя лапами, защищаясь от нависшей грозной пасти. Нахал, опешивший от такой кошачьей защиты, сунувшись несколько раз и получив по нахальной морде острыми коготками и зубками, отскочил, решив, что и так уже доказал, кто хозяин дворовой территории. Но не так считал маленький боец. Он рывком принял воинственное вертикальное положение и невзирая на разницу в весовой и ростовой категориях с грозным лаем, похожим на плач, набросился на лохмача, которого малышу и ухватить-то было не за что, разве только за ухо. Так и сделал обиженный, совсем разочаровав отскочившего от боли спаниеля. Иван Ильич в столбнячной заторможенности почти прозевал всю короткую, но впечатляющую схватку, и, всё же, успел остановить её ввиду явного преимущества меньшого.
– Дарька! Не тронь его – он волосатый!
На помощь лохматику-волосатику выбежал хозяин с ошейником и поводком, заставив окончательно ретироваться неиствующего в смертельной обиде Сударя.
Ивану Ильичу было знакомо это беспредельное и незабываемое чувство. Как-то, будучи ещё школяром 9-го или 10-го класса, он в чистейшем белом свитере тонкой вязки и в серых джинсах с многочисленными кармашками на медных заклёпках шествовал в праздничном настроении, наслаждаясь собой, по одной из главных улиц города мимо роскошных витрин громадного супермаркета в сторону районной тусовки молодёжи. Шёл – всем друг и брат. И вдруг из встречной кучки парней дорогу ему преградил шкет на голову ниже ростом и хилый телом и, не говоря ни слова, сунул маленьким остреньким и твёрдым кулачком прямо в нос, да так умело, что из великолепного празднично задранного носа Ивана сразу пошла кровь.
– Ты что, гад? – пальцами правой руки он зажал нос, наклонив голову, чтобы не закапать свитер, а левой попытался схватить шпанёнка за ворот расстёгнутой рубашки, но пальцы только скользнули по холодной дряблой коже, не удержав материи, а оказавшиеся совсем близко маленькие злобные глазки нагло смотрели на жертву. – За что?
Тут же рядом с худосочным пацанёнком выросли два коротко стриженых верзилы с крутыми широкими плечами, а за ними – ещё, и все с ожиданием уставились на красавчика. Стоило только тронуть гадёныша и тогда… Сообразив, что будет тогда, Иван резким боковым движением выскользнул из осадной подковы и встал у входа в супермаркет. Больно не было, было противно на душе и во рту от тёплой и почему-то солоноватой крови. И ещё – жгуче обидно. Обидно не только от того, что сбежал и не дал сдачи, но и от того, что мимо густой вереницей шли взрослые дяди и тёти, и никто не вступился, не защитил от хулиганья, все были поглощены своими мелкими шопинговыми заботами и не хотели видеть его крупной проблемы. Уличные бандюги, с сожалением посмотрев на ускользнувшего фраера, не стали его трогать в густой толпе у входа и ушли на ловлю новой жертвы. С тех пор Иван, а потом и Иван Ильич, благоразумно избегал встреч с любыми группами юнцов, предпочитая обойти по широкой дуге не в меру резвящихся парней, взбадривающих себя одной-двумя бутылками пива, и порой возвращался вспять, каждый раз ощущая во рту вкус собственной крови. Боязнь беспричинного группового физического насилия со временем перешла в общую патологию. Он никогда не шёл против коллективного мнения, даже если чувствовал свою правоту, никогда не участвовал во фракционных стычках, занимая промежуточную нейтральную позицию, и всегда уклонялся от жёстких споров с кем бы то ни было, если не знал точно, что за инициатором спора не стоит клан. Это были не трусость, не беспринципность, а укоренившееся опасение толпы, группы, кучки, всегда агрессивно озлобленных и неправых. Сотрудники неприязненно и едко посмеивались над его бесхребетностью, и он вместе с ними, ощущая тёплый вкус крови и не имея сил отказаться от швейцарского нейтралитета. Ему не дано судьбой быть ни Данко, ни Солженицыным, ни Сахаровым, ни Астафьевым, ни Дарькой. Он рождён не наступать, а отступать и уступать.