Цыпочка
Шрифт:
Санни спросил, не хочу ли я чего-нибудь поесть, и предложил достать из морозильника куриные крылья.
— Если ты заставишь меня еще раз посмотреть на курицу сегодня, у меня не будет иного выбора, кроме как убить тебя, — усмехнулся я, и Сани рассмеялся.
Потом он поднялся и вышел из комнаты, оставив меня наедине с моим злейшим врагом — собой.
Внезапно мне стало страшно: ужасные существа выползают из шкафов и из-под пледов, из ванной доносится зловещий шепот, сообщающий мне о том, что Санни собирается подвесить меня за ребро и заставить визжать как
* * *
Несколько недель назад, когда я должен был лететь в Голливуд, чтобы поступить в колледж Непорочного Сердца и жить с моими сестрами, братом, матерью и ее новой любовью, я позвонил маме, чтобы договориться о встрече. Мой звонок вывел ее из равновесия. Помявшись, она сообщила, что решила остаться в Орегоне, потому что там очень красиво. А раз уж меня приняли в колледж и за него уже уплачено, я просто должен поехать в Голливуд и жить там.
Телефонная трубка в моей руке стала холодной и тяжелой, а сердце глухо застучало в груди.
Удачи и да поможет мне Бог.
Санни, переодевшийся в длинную блестящую робу и снова усевшийся в громко скрипящее оранжевое кресло, здорово смахивал на новоявленного Говарда Джонсона.[2]
Он принес с собой какую-то длинную цилиндрическую трубу, на три четверти заполненную водой, с торчащими из нее трубками и маленькой чашечкой, прикрепленной сбоку. Он положил это сооружение на жалкое подобие журнального столика, достал какую-то зеленую субстанцию, покрытую листиками, запихнул ее в чашку и поджег, прижимая одним пальцем клапан на задней части цилиндра. Когда цилиндр наполнился дымом, Санни убрал с дырки палец и глубоко всосал в себя дым. Отклонившись назад, он смачно причмокнул губами, словно пробуя прекрасное вино, и задержал дыхание. Затем он медленно выдохнул дым и, улыбаясь, протянул кальян мне.
Повторяя движения Санни, я закрыл пальцем дырку в цилиндре, затянулся и, когда дым проник в цилиндр, отпустил палец и вдохнул дым. Меня словно обволокло облаком или внутри меня кто-то надул воздушный шарик. Задержав дыхание, насколько мог, я выпустил дым. Перед глазами запрыгали зайчики, мне стало хорошо и легко, и я наконец-то полностью расслабился.
— Почему бы тебе не подойти, мальчик? У меня есть кое-что для твоей задницы, — неожиданно произнес Санни.
Я так и знал! Я знал, что так будет, и оказался прав — он хочет трахнуть меня.
— Значит так, — я сжал кулаки и принял боевую стойку, — я благодарен тебе за работу и… ты знаешь… за все, но… если ты попытаешься… ты знаешь… я… я тебя отделаю… хорошо…
Я тщетно пытался убрать из голоса панические нотки, но эти попытки были такими же бесполезными, как неподнявшийся бисквит. Я уже готов был рвануться к дверям, когда Санни вдруг расхохотался:
— Я надеюсь, ты не собираешься драться на публике, сынок, потому что тебя могут прилично отделать.
Санни ржал так, что мог разбудить соседей, и я, конечно, не смог удержаться,
Санни сказал, что может отсосать мне так, как не сумеет ни одна женщина. И то, как он об этом рассказывал, наводило на мысль, что, похоже, так и было. Он поведал мне о том, что любит мальчиков с тех пор, как сам был мальчиком. Бессчетное количество женщин пыталось переубедить его. Они говорили, что он просто не встретил еще «ту единственную». Но Санни любил мужчин. Всегда любил… И будет любить впредь.
— Пока я не получу солнечный удар или пока Иисус не пожалеет мою задницу. Только я не думаю, что он захочет, — со смешком проговорил Санни.
Я сообщил Санни, что не хочу, чтобы он мне отсасывал, и спросил, могу ли я остаться на таких условиях. Он ответил, что да. Я поинтересовался, не будет ли он приставать ко мне, пока я буду спать. В ответ он осведомился, нравится ли мне, когда отсасывают во время сна. Я уверил его, что нет. Тогда он пообещал, что в таком случае никаких посягательств не будет.
Ночь я спал вполглаза, устроившись на костлявом каркасе его софы, прислушиваясь к звукам из комнаты Санни и опасаясь, что он все-таки начнет домогаться меня.
Когда я проснулся утром, меня сразу же охватила паника. Где я? В интернате? Нет. В доме отца в Далласе? Доме моей матери и ее новой любви? Нет, нет. Я лихорадочно пытался определить свое местонахождение и заставить мозги работать.
Тут я услышал храп из соседней спальни. Храп. Санни. Я у него в доме. Он меня не домогался. Моя задница цела. Я вздыхаю с облегчением. Дышать тяжело, но по крайней мере я дышу.
Пока что.
* * *
Вцепившись в телефонную трубку, я пытался сосредоточиться на одной из тысячи мыслей, промелькнувших в моем мозгу в ту секунду, когда моя мать сообщила мне, что не хочет меня видеть.
«Не могу ли я приехать и жить с тобой? — хотел спросить я. — Как ты можешь поступать со мной так?.. Что происходит?.. Акакжеяакакжеяакакжея? Как же я?»
Но я не мог заставить себя произнести все это.
— Да ладно, — пробормотал я и положил трубку.
Кажется, эти слова становились моей бессменной мантрой.
Дырка в моем ведре увеличилась. Меня бросили. В Голливуд.
* * *
Я пришел в колледж, чтобы заняться расписанием. Я записался на различные уроки: экзистенциализм, гуманитарные науки, поэзия, математика для поэтов. И еще на парочку других предметов.
В руководстве колледжа Непорочного Сердца состояли только монахини. Мне нравились монашки. Несмотря на то что они были католичками, а я нет, казалось, что они ненавидят религию так же, как и я. Значит, скоро они будут изгнаны или уволены, или как там это называется, когда папа отлучает монахов от церкви.