Честь
Шрифт:
— Подумать только, какой негодяй! — выкрикнул Хайдар.
— Гнилой человек, что и говорить! Душа у него всегда к худому лежала. А пшеница эта для него просто клад, только руку протяни. Вот он и протянул. Словом, пока я раздумывал, как его повернуть, из лесу выскочил, дай бог ему здоровья, Ильгизар.
— Шамсутдин-абы, ты ведь не все еще рассказал, — перебил его Ильгизар. — Сайфи нашу пшеницу запрятал на току под ометом и, когда никого не было, увозил в лес. На старой пасеке сегодня из ямы знаешь сколько пшеницы вытащили!
— Вот кто опозорил наш колхоз!.. А в Ленинграде
— Фашистский помощничек — вот кто он!
— А где же все-таки сторож был?
— Спал, негодник, на гумне под копной.
Хайдар ласково похлопал мальчика по спине:
— Молодчина, Ильгизар! Сразу доказал, что хороший комсомолец! На фронте ты был бы настоящим разведчиком. Спасибо тебе.
Тут как раз к ним подоспела Нэфисэ.
— Салям [42] добрым людям! — сказала она и протянула Хайдару руку. — Слыхал? Нынче я самый счастливый человек, полмира мои. — В глазах ее появились веселые огоньки.
42
Салям — мир вам (приветствие).
Хайдар крепко, обеими руками пожал маленькую руку Нэфисэ:
— Твоя радость — радость и для нас всех. Поздравляю от души! — сказал он, глядя на нее с восхищением.
Шамсутдин тронул лошадь, и они с Ильгизаром свернули на дорогу к колхозным амбарам. Хайдар и Нэфисэ медленно зашагали вверх по главной улице. Справа, у овощного склада, сгрудились возы с капустой. Возчицы в узорчатых вязанках и телогрейках — самой непритязательной и выносливой одежде военной поры — с одобрительными улыбками проводили Хайдара и Нэфисэ. Навстречу им шел обоз бестарок. В упряжи, еле передвигая ногами, лениво плелись разномастные быки, медленно шагали обиженные коровы, поклявшиеся не оставаться впредь яловыми... Шедшая у передней подводы Тэзкирэ крикнула, озорно улыбаясь:
— Как настроение?
— Разве не видишь? Замечательное! Нашли пшеницу! — ответила Нэфисэ.
— Знаю, мы уж часть успели свезти.
— Уже? А не отсырела она?
— Проветрили немного. Пшеница у тебя — во! — подмигнула Тэзкирэ, показывая большой палец.
Нэфисэ заметила, что Хайдар нахмурился, и расхохоталась.
— Это она хвалит пшеницу.
Хайдар оглянулся на Тэзкирэ:
— Не люблю я эту ее манеру. Не к лицу девушке пальцем так показывать.
— Пожалуйста, не обижай ее! Видишь, как работает. Не девушка, огонь!
— Да, тут-то ничего не скажешь...
Нэфисэ чувствовала себя сегодня удивительно легко и свободно. Но при встрече с пожилыми людьми быстро наклоняла голову, смущаясь своего сияющего лица, или тянулась к забору и, сорвав с дерева листок, принималась его скручивать в пальцах.
Хайдар распахнул шинель, беспрестанно перекладывал лопату с одного плеча на другое. Радости его не было границ. Он был взволнован, опьянен: ведь впервые рядом с ним шла Нэфисэ.
Они говорили без конца о найденной пшенице, о здоровье Тимери, о приближении праздника. Но было за этими разговорами и другое, не высказанное вслух.
Нэфисэ все понимала. Она вертела в руках листок черемухи и изредка бросала быстрый взгляд на Хайдара. Но разве успеешь прочесть что-нибудь в глазах, которые мгновенно скрываются за длинными ресницами?!
Вспомнили они и о делегации, которая должна поехать на фронт.
— Интересно, — сказал Хайдар, — кто же поедет на фронт? Ты или Наташа?
— А по-твоему кто?
— Конечно ты! Ведь у тебя урожай выше, чем у Наташи!
Нэфисэ засмеялась: она наперед знала, что Хайдар так ответит.
— Вот и ошибаешься, товарищ лейтенант. Поедет Наташа! Ее на фронте муж ожидает, да и сделала она гораздо больше меня.
Мэулихэ собиралась нынче ставить хлеб и потому рано вернулась домой. Выйдя под вечер за ворота посмотреть, не гонят ли стадо, она увидела сына и Нэфисэ, очень дружно идущих рядом. Мэулихэ давно догадалась, что творится в душе у Хайдара, но вот в глазах у Нэфисэ она прочесть ничего утешительного не могла и поэтому не вмешивалась в их отношения. Сейчас она с умилением смотрела на обоих.
— В добрый час! — прошептала она. — А уж как друг другу подходят, детки мои! И красивы, и разумны, и учены! А уж Нэфисэ и цены нет! Такой другой нигде не сыщешь.
Мэулихэ дождалась их и широко раскрыла калитку:
— Как хорошо, что вы вместе, дай вам бог здоровья! Веди гостью в дом, сынок. Пойдем, пойдем! Я вот только что масло сбила, и чай хороший у меня припасен. Заходи, чайку попьем!
— В самом деле, заходи, Нэфисэ! Выпьем «хорошего чаю», поговорим! — подхватил Хайдар, произнеся в душе тысячу благодарностей догадливой матери.
Нэфисэ начала было отговариваться, но Мэулихэ не дала ей и рта раскрыть:
— И не говори, и слушать не стану! Сказано, заходи, значит, заходи! И весну и осень, как говорится, вместе бедовали, и сладкое, и горькое пополам делили. Ты мне сейчас ровно дочь родная. Да и день нынче какой радостный у нас!
Затворив калитку, Мэулихэ обернулась. Нэфисэ и Хайдар, мирно беседуя, шли к яблоневому саду. Старуха едва не прослезилась от радости, как будто Нэфисэ уже невесткой вошла к ним в дом.
— В светлый час, в добрый час! — прошептала Мэулихэ. — Легкой ногой входи, дорогая!.. — И, поправив на голове платок, она побежала, засучивая на ходу рукава, ставить самовар, накрывать на стол.
10
Сегодня Зиннат провел вечер самодеятельности в избе-читальне. От шума и топота звенели стекла в окнах, мигала лампа на столе. Девушки затевали веселые игры, пели, плясали, опять пели. Зиннат хорошо знал все эти песни. Но, вслушиваясь внимательно, он вдруг улавливал удивительные по своей мелодичности звуки, какие-то мягкие переходы, которых раньше в народных песнях никогда не встречал. И, чтобы еще раз услышать их, Зиннат без устали играл на гармони.