Честь
Шрифт:
Сейчас девушки уже разошлись, а их песни все еще звенели у него в ушах.
Зиннат вышел на улицу и, пройдя немного, увидел на противоположной стороне Хайдара и Нэфисэ. Он порывисто поднял воротник шинели и ускорил шаги.
Дома его встретила соседка, жившая с детьми в его избе.
— Может, пить хочешь, — сказала она, — так самовар раздую.
Зиннат стоял перед ней, потирая рукою лоб. «О чем же это она?.. Да, о чае...»
— Нет, не беспокойся. Не хочу я пить.
Та подхватила малыша и ушла в свою половину. Стало совсем тихо.
…Нет, может, не так уж все безнадежно? Может быть, кто-нибудь думает и о нем? И в нем самом, возможно, еще сохранилась хоть искорка тепла? Зиннат вынул из кармана гимнастерки письмо, которое он не успел отослать Гюльзэбэр. Вот написано: «тоскую», «очень хочу тебя видеть, моя хорошая...» Но искренно ли это написано? Желая найти в своем сердце теплые чувства к Гюльзэбэр, он представил себе, как провожал ее, с какой нежностью жал ей руки. Но сердце было спокойно. Он уже не верил сам, что «тоскует» по Гюльзэбэр. И даже Нэфисэ он не любит.
Да, он только сейчас начал понимать, насколько опустошена, бесприютна его душа. Не было там никого, кроме самого Зинната. Видно, права была Айсылу, говоря ему об узенькой тропке...
Ах, если бы он мог сейчас заиграть так же уверенно, как играл раньше!
Зиннат сбросил шинель и взялся за скрипку. Но первое же прикосновение смычка заставило скрипку издать неистовый визг. Горница наполнилась невообразимо резкими звуками. Разъяренный Зиннат хотел было ударить скрипку о пол, но удержался и, словно срывая злобу на правой руке, на бездарных пальцах, начал терзать их. Он сжимал и разжимал пальцы до боли в суставах, мял, сдавливал их.
Прошла ночь, приблизился рассвет. Скрипка, кажется, стала послушнее. Вот он нажал струну безымянным пальцем, потом указательным. Провел смычком. Мелодии еще не получалось, но в одиноких звуках была какая-то надежда. Боясь спугнуть ее, найденную впервые после многих месяцев отчаяния, Зиннат прижал скрипку к груди и на мгновение затих. Потом, схватив шинель, он бросился к двери. Ему необходимо было сейчас же видеть людей, говорить с кем-нибудь или хотя бы слышать чужую речь.
Далеко на току упрямо гудела молотилка. Где-то стучали топоры. Над самой головой Зинната, обдав его прохладной струей воздуха, пронеслась стая гусей. Из переулка напротив шумной толпой вышли девушки с мешками под мышкой. Хорошо бы послушать их смех! Но девушки, не останавливаясь, прошли своей дорогой.
По небу сновали тяжелые бурые тучи. В бледных просветах между ними, словно маленькие корабли в опрокинутых озерах, проплывали самолеты.
Мимо Зинната, погоняя коней, промчался в сторону хлебных амбаров Ильгизар с каким-то мальчишкой. Свесив ноги с телеги, проехал, напевая под нос, Айтуган.
На перекрестке с плаката посмотрели на него строгие глаза. Неумолимые, они требовательно спрашивали: «Что ты сделал сегодня для Сталинграда?»
Тяжко было Зиннату сейчас. Тяжко и неловко. Он пошел на стук топоров.
С высокого, многооконного сруба,
Сдвинув на затылок древнюю, как он сам, шапку из зеленого бархата с меховой опушкой, дед-конопатчик оглядел странного прохожего в шинели и, недовольно жуя беззубым ртом, снова принялся забивать паклю.
11
Со стороны амбаров выехал обоз, груженный хлебом. Дуги в повозках были украшены кумачом, в гривах коней развевались ленты. Увидев Зинната, Тэзкирэ соскочила с телеги и подбежала к нему.
— Вот он! Вот он где! Девушки, нашелся, нашелся! — Она схватила опешившего Зинната за рукав и принялась умолять: — Зиннат-абы, будь другом, послушай нас разок! Поедем с нами в район!
— Погоди, какой район... Зачем?
— Сегодня начинается «Неделя Сталинграда». Мы решили нынче перевыполнить задание в два раза. Ведь это великое дело! «Какой, спросят, колхоз едет?» — «Чулпан!» — «Чулпановцы, скажут, и в самое тяжелое время не подведут!» Слышишь, Зиннат-абы! Поедем с музыкой, прогремим на всю Волгу, а?
Девушки окружили Зинната шумной толпой. Тэзкирэ шепнула что-то круглолицей девушке в ушанке, и та мигом исчезла.
Девушки теснили Зинната к телегам; а он, тщетно силясь вырваться, уговаривал их:
— Постойте-ка, девушки! Нельзя же так ни с того ни с сего. Как же это сразу? И в таком виде?
— Да, да! В таком виде, сейчас же! Вот телега, вот место для тебя! — Тэзкирэ показала ему место на передней подводе.
— Не то аланбашские раньше нас доедут.
— Это же наш подарок Сталинграду! Понимаешь, Зиннат-абы!
— Должен «Чулпан» победить? Должен! Наконец, патриот ты своего колхоза или нет?
— Патриот-то я патриот... Да ведь небритый я, девушки...
Одна из девушек тяжело вздохнула:
— Душеньки мои! Умираю!
Другая с досадой щелкнула кнутом по сапогу:
— Эх, ты! — Она горестно посмотрела на заросший светлым волосом подбородок Зинната и покачала головой. — Вот ведь, девушки, до чего дожили! На две улицы один джигит, и у того борода до пояса!
Девушки расхохотались.
— Хи, нашли, из-за чего огорчаться! Начнем выдирать по волоску, так, пока доедем, подбородок у него станет гладенький, как у моей бабушки.
Тут и Зиннат рассмеялся. Опаленные зноем, закаленные ветрами, задорные девушки невольно подбадривали его. Он словно окунулся в холодную свежую воду — и дрожь пробирает и приятно.
На шум как ни в чем не бывало подошла Айсылу.
— Ага, попался, джигит! Не выпускайте его, девушки, — сказала она как бы в шутку. — Вдохните-ка в него жизнь, пусть не киснет!