Честь
Шрифт:
— Ой, сынок, — вскрикнула она, — погоди, поясницу повредишь!
Но не успела она коснуться мешка, как он уже взлетел на плечи сыну.
— Поберегись, мама, — заботливо сказал он, — как бы тебя не ушиб!
Хадичэ даже руками всплеснула от изумления. Пока она, подавленная горем, жила, не видя света белого, ее тщедушный малец стал почти джигитом. Гляди-ка! Ворот рубахи расстегнут, подпоясан синим кушаком. Ну точно, как это делал отец, когда работал крючником. Сапоги в гармошку, кожаные варежки... И ходит вперевалку, будто борец на сабантуе... А волосы у него зачесаны назад, совсем как у
— Растут молодые, — услышала она над ухом голос Мэулихэ. — Вот и младший твой выровнялся. Смотри, какой молодец!
Хадичэ только головой покачала:
— И сама не надивлюсь. Оказывается, еще один солдат у меня подрастает! И когда успел?
— И не говори, милая, — работа их растит, ветер в поле да земля-матушка. Ведь, почитай, с прошлого года не расставались с пашней.
И то верно!
Тут Хадичэ услышала разговор Айсылу с Ильгизаром.
— Ильгизар, — сказала Айсылу, передавая ему какие-то бумаги, — доверяю эти подводы тебе. Сдай все как следует и возьми квитанции. Если устроят там митинг, скажешь несколько слов от имени «Чулпана». Упомяни обязательно девушек, комсомольцев. И старых не забудь! А придется к случаю, вверни и про пшеницу Нэфисэ. Говори так, чтобы сразу почувствовали, что ты из «Чулпана».
— Ладно, Айсылу-апа, постараюсь, — кивнул головой Ильгизар.
— Потом заедешь в райком партии. Если Джаудат-абы у себя, постарайся пройти прямо к нему. Расскажешь, сколько сдали подарков и сколько из них полушубков, сколько валенок, варежек, — все по порядку. Послушай, что еще посоветует сделать.
— Ладно, Айсылу-апа! Мне все равно надо зайти в исполком. Заодно и в райком загляну.
— Ну, счастливого пути!
— Счастливого пути! — крикнули Ильгизару и остальные.
Хадичэ невольно засмеялась, прикрыв рот ладонью. «Ишь ты! Туда, мол, ему надо зайти да сюда!»
Впервые после смерти Газиза она почувствовала, что к ней возвращается былая уверенность и душевное спокойствие.
2
Хадичэ, Айсылу и Мэулихэ медленно шли по главной улице, следя взглядом за груженными доверху подводами. Было им радостно от мысли, что дойдут их подарки до самого фронта, порадуют солдат, напомнят о родном крае, и в то же время грустно, как будто провожали они на войну близких людей.
Когда свернула в переулок и скрылась из глаз последняя подвода, Мэулихэ спросила у Айсылу:
— А дойдут ли наши подарки до праздников? Не опоздали мы?
— Наверняка дойдут! До праздников ведь еще десять дней. Только вот интересно, кто поедет: Нэфисэ или Наташа?
С верховьев Волги, наполнив воздух гулом, пронеслась группа бомбардировщиков, за ней другая, третья. Айсылу махнула им вслед рукой.
— Полетели, милые! Чуете, вся страна поднялась! Разъярился народ, разгневался!
— Пусть сопутствует им удача!..
Хадичэ, припомнив что-то, вдруг посветлела.
— Замечаете вы или нет? Про самолеты говорю. В последнее-то время зачастили! Летят и днем и ночью. Это они в Сталинград?
— Туда, родные, туда! — промолвила Айсылу после долгого молчания. — В Сталинград!
— В добрый час!..
— Султангерей, видно, тоже в Сталинграде воюет, —
— Видно, хорошая девушка попалась ему, — протянула Мэулихэ. — Надо бы написать, пусть к нам в Байтирак проводит свою Кэтюшэ. Все равно изба пустая стоит.
Айсылу рассмеялась.
— Неужели не слышала до сих пор? — спросила Айсылу. — Ведь «Катюша» — это такое орудие, которое гитлеровцев сразу сотнями уничтожает. Наши советские люди изобрели.
— Да ну? — смутилась Мэулихэ. — И чего только не услышит живой человек! А я-то думала, что Султангерей выбрал себе хорошую невесту.
Когда проходили мимо правления колхоза, Айсылу вдруг вспомнила, что не заходила сегодня к Тимери.
— Некогда было сегодня, Хадичэ-апа, не успела проведать Тимергали-абзы, — сказала она виновато. — Как ты думаешь, встанет он на ноги к празднику?
Старуха посмотрела на Айсылу благодарными глазами.
— Тимергали, слава богу, поправляется, — сказала она ласково. — Ему бы уже давно встать, да неуемный он, по ночам не спит. Вот и не наберется сил.
— Уж такой он беспокойный!..
Хадичэ понизила голос:
— Волнуется, все думает — кто на фронт делегатом поедет. Из «Чулпана» или из Аланбаша? Имеем, говорит, право своего делегата послать!
— Конечно, будет волноваться, — задумчиво ответила Айсылу. — Все дело сейчас, Хадичэ-апа, в вывозке хлеба. А с «Интернационалом» соревноваться — не шутка. Хорошо еще, МТС помогла машиной... — Затем Айсылу показала на дорогу: — Вон еще в ком дело!
Хадичэ обернулась и увидела тарантас, запряженный гнедой лошадкой. В тарантасе сидела Нэфисэ в своем черном пальто и пуховом платке.
Это была первая после той печальной ночи встреча свекрови с невесткой. Хадичэ заволновалась, принялась почему-то крутить пуговицу на бешмете, поправила шаль на голове. Она до сих пор испытывала мучительный стыд за те опрометчивые слова, которые бросила тогда в лицо невестке. Она была уверена, что Нэфисэ никогда не простит ей этого, и сейчас не ожидала услышать от нее приветливых слов.
И вдруг Нэфисэ остановила лошадь и, сойдя с тарантаса, обратилась к ней:
— Здравствуй, мама! Как себя чувствуешь? Папа не поднялся еще?..
Хадичэ растерялась:
— Хорошо... Очень хорошо... Сама здорова ли?.. — еле выговорила она, смущенная и обрадованная.
«Вот ведь какая! Не помнит зла, дай бог ей здоровья! Будто ничего и не случилось. А может, ей и ни к чему пустые бредни старухи? Взяла и смахнула, как паутинку, приставшую к лицу... Может, занята она совсем другими мыслями?» Хадичэ опять стало грустно. Неужели Нэфисэ так скоро позабыла мирную, хорошую жизнь в их доме? Кажется, ей даже стало обидно, что Нэфисэ прекрасно может жить и без них.