Честь
Шрифт:
— Сания! Позвони председателю райисполкома. Пусть зайдет ко мне. — Он снял трубку телефона. — Когда освободится линия, соедините меня с городом. Музыкальное училище. Попросите директора. — Он посмотрел на Зинната, который от удивления и радости не знал, что и делать. — Я поговорю о вас. О результате вам сообщат. Готовьтесь. Вот с товарищами посоветуйтесь.
— Спасибо вам, Джаудат-абый, — сказал взволнованно Зиннат. — За внимание, за совет... Я постараюсь...
Провожая их до двери, Мансуров предупредил Айсылу, чтобы
— Михаил Павлович предлагает повременить немного. Надо послушаться его. А то как бы не пришлось потом раскаиваться.
Айсылу пожаловалась, что не могут до сих пор найти пропавшую пшеницу. Мансуров недовольно покачал головой.
— Вы многого лишаетесь из-за этого. Не тяните!
Он назвал человека, с которым Айсылу следовало встретиться по этому вопросу, и попрощался с ними.
— Ну, кажется, твои дела начинают налаживаться, — сказала Айсылу Зиннату, выходя на улицу. — Поехали в больницу к старику.
5
Прошедший недавно ливень едва не погубил Тимери.
В этот день председатель был на совещании в районе и, усталый, только под вечер выехал домой. Увидев, что густые, черные тучи заволакивают небо, он свернул на проселочную дорогу и погнал лошадь к крытому току. Дождь начинал уже накрапывать, и Тимери боялся, что там не успеют перетащить под крышу хлеба и они вымокнут.
Старику казалось, что люди на току двигаются слишком медленно. Он спрыгнул с телеги и, сбрасывая с себя кожух, закричал:
— Вы что же это спите на ходу! Не видите разве, хлеба заливает! Быстрее поворачивайтесь! Быстрее! — И, подхватив сразу чуть ли не полкопны, он бегом снес ее под навес.
Тимери вихрем носился между током и копнами и, только когда был перенесен последний сноп, заметил, что сам он промок до нитки.
По дороге домой Тимери сильно продрог. Ночью у него поднялся жар, и он впал в беспамятство. Врач, которого вызвали из района, определил у старика воспаление легких и увез с собой в больницу.
Болезнь крепко скрутила Тимери, и Хадичэ первые дни не отходила от его постели. Он горел и метался в бреду. Седые брови его мучительно дергались, судорожно сжимались пальцы, а сердце так колотилось, точно хотело вырваться из груди.
Хадичэ видела, с каким упорством ее старик борется со страшной болезнью, и, прислушиваясь к его хриплому дыханию, в ужасе шептала:
— Господи, уж не последний ли это вздох его?..
Лишь спокойствие врача, который делал Тимери уколы, немного подбадривало старуху.
Но Тимери не поддался. К утру пятого дня он, весь мокрый от пота, открыл глаза и, словно человек, выбравшийся после долгих мук из тесной ямы на простор, глубоко вздохнул:
— У-уф...
Тимери страшно исхудал. Его и без того тонкий нос стал почти прозрачным. Глаза глубоко ввалились, резко и некрасиво обозначились скулы
Но не успел он прийти в себя, как тут же забыл, что едва отбился от смерти. На свою болезнь он смотрел, как на большую оплошность со своей стороны, и укорял себя за то, что в самую горячую пору прохлаждается в больнице.
— Вот ведь связала по рукам и ногам эта вражина! — говорил он с горечью.
К Тимери каждый день заходили то Айсылу, то Мансуров, то Хайдар и доставляли ему огромную радость рассказами о делах в колхозе, о пшенице Нэфисэ, о том, что до праздников собираются закончить хлебосдачу. Однако трудно было утешить беспокойное сердце председателя. Он мысленно обходил свое хозяйство и думал, что все там идет не по нем, что сам бы он многое сделал иначе. То он вспоминал пропавшую пшеницу Нэфисэ, то еще что-нибудь приходило ему в голову, и лежал старик в тихой палате без сна, размышляя ночи напролет.
Он тревожно следил за большими серыми тучами, бродившими по осеннему небу, и ему казалось, что тучи эти только и норовят вылиться дождем на его необмолоченные скирды. И как болел душою Тимери, когда на железную крышу больницы начинал сыпать нудный мелкий дождик! Перед его глазами вставали мокнущие копны пшеницы, упавшие в грязь снопы, зерна, взбухшие от влаги, и он ежился, точно капли дождя падали не на крышу, а на него самого.
Очень тяжело пережил Тимери уход Нэфисэ из его дома. Горько стало старику, когда узнал он, что невестка, которую он полюбил, как родную дочь, ушла от них, оскорбленная грязными наговорами. Было похоже на то, что этот поступок Хадичэ он не сумеет ей простить. У него появилось такое ощущение, что Нэфисэ унесла с собой из дому все, что было живой памятью о Газизе.
6
Завидев во дворе больницы гнедую кобылку с подпалиной на лбу, Тимери обрадовался, как ребенок. Он подбил дрожащими руками подушки и, прислонившись к ним спиной, стал с нетерпением поджидать приехавших.
Когда Айсылу вошла в палату, он сразу начал жаловаться:
— Так ведь и не отпускает старик! —Голос у Тимери был бессильный, надломленный. Это, видимо, раздражало его, и он усиленно откашливался. — И зачем он меня здесь держит, шайтан его знает!
Айсылу спрятала гостинцы в тумбочку и, подобрав полы накинутого на плечи длинного халата, потянулась к температурному листку, висевшему у изголовья кровати.
— По утрам-то у тебя температура сносная, а вот к вечеру повышается.
— Хи, нашла чему удивляться! — отмахнулся старик. — Температура, она от каждого чиха подскакивает. Я на нее и внимания не обращаю. Ничего у меня не болит. Сказал бы, что здоров я, как шайтан, да только в суставах еще силы маловато. А это потому, что лежу все время и ем без аппетита. Я вот пройдусь разок по гумну, ежели будет суждено, так наброшусь на еду, как волк...