Честь
Шрифт:
— Абы, когда мы начнем сажать яблони?
Хайдар показал рукой на лес:
— Вон видите, уже листья осыпаются. Значит, скоро. Деревья сбрасывают листья и засыпают. Мы их спящими возьмем из питомника и посадим вот здесь. А весной яблоньки проснутся, раскроют глаза и удивятся: «Что это, скажут, такое? Мы же не здесь росли? Ай-яй, скажут, как долго мы спали!» И примутся расти.
— Ведь вы понарошку, абы, да? — спросила одна девочка, а по глазам ее было видно, что ей очень хочется поверить в это.
И Хайдар и дети весело рассмеялись.
А кое-кто и всерьез размечтался:
—
Из лощины, где кончалась граница будущего сада, с лопатой на плече поднялась Карлыгач.
Девушка давно уже мечтала вырастить в своем колхозе красивый, необыкновенный сад. Хотелось к тому же самой затеять что-то большое, чтобы получилось, как у Нэфисэ. Перечить Карлыгач не стали — доверили ей садоводство, но никого пока выделить ей в помощь не смогли. Вот она теперь и заботилась о своем будущем саде вместе со школьниками.
Карлыгач подошла к Хайдару:
— Я опять к тебе, Хайдар-абы! Нам нельзя медлить с оградой. Нужно достать жерди, колья. Что делать?
Хайдар задумался. Со стороны деревни слышался стук топоров, визг пилы. Только на днях колхозы общими силами принялись за достройку семилетки в Байтираке. Одни прислали плотников, другие нашли гвозди, стекла, паклю.
— Ничего, Карлыгач, — ответил Хайдар. — Жерди найдем. Устроим молодежный субботник. Распилим, сделаем все, как полагается. Вон строители научат, а то и сами помогут. Будет ограда! О субботнике договоримся на комсомольском собрании.
— Замечательно, Хайдар-абы! Но... У нас еще других дел полно!
— Ты не разбрасывайся, Карлыгач. Давай сначала закончим одно. Собрание устроим завтра вечером. А ты начинай разговор с комсомольцами.
9
Солнце было уже на закате. Хайдар и Карлыгач обмерили сад, чтобы рассчитать длину ограды, и стали медленно спускаться с косогора. На низинах по берегу речки стлался голубоватый туман.
— Это, наверно, от капусты все голубеет, Хайдар-абы, правда? — сказала Карлыгач, показав на капусту в огородах.
— Да, — ответил Хайдар, хотя и не слышал ее слов. По узенькой тропке с краю дороги шла Нэфисэ. Вот она махнула рукой всаднику, ехавшему по большаку, и тот поскакал к Хайдару. Это оказался Ильгизар. Загорелое, обветренное лицо мальчика сияло.
— Хайдар-абы! — закричал он, придержав стригунка. — Суюнчи! Нашли то, о чем ты напоминал!
— Я? — Хайдар пытался вспомнить, о чем он мог просить Ильгизара, но, подойдя ближе, по радостным глазам его сразу догадался.
— Серьезно? Нашли?
Хайдар взглянул в сторону Нэфисэ. Да, так и есть. Вон у нее и шаг другой стал.
— Ну и молодец же ты, Ильгизар. Один нашел? Где?
— Вдвоем с Шамсутдином-абы. На лесной дороге. Прямо на самого наткнулись!
— На кого?
— Да на Сайфи!
— Сайфи? Сухорукий Сайфи! — Хайдар ударил о землю лопатой. По лицу прошла тень, точно от сильной боли. — Вот кто, значит, враг наш!
Карлыгач стремглав кинулась к Нэфисэ. А Ильгизар, захлебываясь от волнения, рассказывал:
— Помнишь, Хайдар-абы, мы встретились с тобой в поле? Ты сказал тогда: «Стыд и позор нашей молодежи! Это пятно
— Верно, был такой разговор. Ты, кажется, тогда только что вступил в комсомол.
— Эх, и стыдно мне стало! На фронте разведчики наши фашистов ловят, а мы здесь одного жулика поймать не можем. Добро колхозное не уберегли! — Ильгизар понизил голос. — Знаешь, Хайдар-абы, я эту пшеницу три недели искал. Ни одной скирды, ни одной копны в поле не пропустил — все обыскал, в соломе рылся. Нет и нет! Как напасть на след? А вчера шел по опушке леса, гляжу — голуби на дороге что-то клюют. Пригляделся, пшеница просыпалась. Пошел я по этому следу, да у леса след пропал. А тут уже и смеркаться стало. Может, думаю, кто и появится. Сел на опушке и жду, только есть очень хотелось. И вот слышу, скрипит телега, а потом кто-то кричать начал. Пошел я на голоса, а это Шамсутдин-абы с Сайфи схватились. Шамсутдин-абы вожжи к себе тянет, а Сайфи — все к лесу. А на телеге — доверху пшеница!..
— Вот она, вот! — услышали они вдруг зычный крик.
Увлеченные разговором Хайдар и Ильгизар не заметили, как к ним подъехал на подводе сам Шамсутдин.
— Вот она, пшеница! Каждое зернышко чего стоит! Как назначили меня бригадиром, я тут и сказал: «Для Нэфисэ души не пожалею! Из-под земли выкопаю, а найду». И нашел!
Правда, никто раньше этого не слышал, но если в радостный час пришли человеку на язык хорошие слова, пусть говорит!
Хайдар улыбнулся:
— Как же ты его поймал?
Шамсутдин кивнул головой в сторону Ильгизара:
— Ты тут, братец, про вожжи рассказываешь. Пока дело дошло до вожжей, твоего Шамсутдина-абы раз сорок и в жар и в холод бросало! — Он взял протянутую Хайдаром папиросу и, пригладив усы, затянулся. — Вчера вечером пошел я после чая на ток, а там, братцы мои, нет ни лошади, ни телеги. Бегаю по току, кричу. Нету! И сторожа нету. Эх, думаю, Шамсутдин, вот когда ты принял на себя позор!
Видно, он опять вспомнил вчерашние переживания и тяжело вздохнул.
— Живая душа, как говорится, все на что-то надеется. Стою я вот так, озираясь кругом, и вдруг со стороны леса — будто телега скрипит. Что делать? Бежать туда — зерно лежит кучей, полный ток хлеба. Не бежать — а вдруг хлеб увезли. Ну, думаю, пропадать так пропадать. Побежал. Настиг я его и... братцы мои! Стоит передо мной Сайфи! Лошадь вся в мыле, а в телеге пшеница. Он вытаращил глаза на меня, я — на него. Прислушиваюсь. А кругом тишина, ну хоть бы мышь где пискнула! Ведь у него сила-то какая, даром что сухорукий! Стукнет разок, и ищи потом Шамсутдина под листьями. Эх, говорю, Шамсутдин, теперь уж или голова, или честь! Погибнешь за колхозное добро, похоронят тебя с почестями, рядом с другом твоим Сибаем. Уцепился я за вожжи, кричу: «Сайфи, поворачивай лошадь!» Молчит. «Поворачивай, говорю, по-хорошему, не то караул закричу!» Тут он заговорил: «Что, говорит, разум у тебя из головы вышибло? Не понимаешь, что масло само в рот тебе лезет? Небось пять мешков пшеницы пузо тебе не прорвут! Ежели сумеешь оценить мою доброту, всю жизнь будешь в масле кататься».