Честь
Шрифт:
Но в словах, сказанных в шутку, прозвучали такие нотки, что Наташа и сама смутилась и залилась густым румянцем. «Неужели и вправду завидую?» — ужаснулась она.
И у Нэфисэ на душе стало как-то нехорошо. Она никак не думала, что ее успех может хоть на мгновенье омрачить жизнь подруги. Ведь Наташа так помогла колхозу, согласившись соревноваться с ней... потом помогла советами, добрым словом. Нэфисэ обхватила Наташу за плечи и взволнованно заговорила:
— Нет, нет, Наташа, и думать об этом не смей! Почему вдруг пошлют на фронт меня? Ведь это только мой первый опыт, а ты каждый год
Искреннее беспокойство Нэфисэ смутило Наташу. Разве мало перенесла эта милая татарочка! Муж погиб на фронте, украли пшеницу, а тут еще вчера ушла из дому. Правда, в ее успехе есть и Наташина доля. Она и сама гордилась Нэфисэ.
Совершенно успокоившаяся Наташа вскочила на ноги и весело сказала:
— Ладно, сумели вырастить хороший урожай, сумеем и в остальном договориться! Пойдем, проводи меня.
Они подошли к тарантасу.
— А на фронт, Наташа, непременно поедешь ты! — сказала вдруг Нэфисэ. — Если станут отправлять меня, упрусь обеими ногами. Вот увидишь!
— Ха-ха-ха! Вот ты какая! Знаешь, кто поедет на фронт?
— Кто?
— Мансуров сказал: поедет тот, кто не только соберет высокий урожай, но и сдаст раньше всех хлеб государству. Еще неизвестно, сумеет ли ваш колхоз дотянуться до нашего «Интернационала». Как поют у вас девушки:
У вас ли дела прекрасны? Иль наши дела прекрасны? Ваш ли колхоз победит? Иль наш колхоз победит? —пропела Наташа частушку, с трудом выговаривая татарские слова.
Нэфисэ рассмеялась:
— Ну, и хитрая же ты, Наташа! Знаешь, где больнее укусить. Ладно, померяемся силами! Только смотри, кто бы ни победил, давай не обижаться!
На току все стихло. Под скирдой, прижавшись друг к другу, безмятежно спали усталые, но счастливые девушки.
Одна Нэфисэ не могла уснуть. Она сидела с краю, низко опустив голову.
Только что здесь был Хайдар. Вон и трава, примятая им, еще не успела выпрямиться.
После отъезда Наташи он проводил Нэфисэ до скирды и почему-то долго не уходил. Наконец Хайдар сказал дрогнувшим голосом:
— Нэфисэ, выслушай меня... Только одно слово...
Нэфисэ догадалась, что он хотел сказать, и, отвернувшись, покачала головой:
— Нет, не говори, Хайдар, не надо…
Хайдар изменился в лице:
— Погоди! Неужели я ошибаюсь?
У Нэфисэ от волнения заколотилось сердце.
— Да... — едва слышно ответила она, не поднимая головы. — Ты ошибаешься...
Да, Хайдар был здесь. Вон и травка, где он прошел, еще не успела выпрямиться...
Нэфисэ еще раз посмотрела на его следы, и две слезинки, словно утренняя роса, повисли на темных ее ресницах.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
1
Зинната разбудил протяжный гудок. Он удивленно оглядел стены чисто прибранной клети, деревянный диван, на котором лежал, и вскочил на ноги. В маленькое окошко, обращенное к Волге, он увидел знакомую пристань. Там
Зиннат кинулся к двери, но она была заперта снаружи.
В голове у Зинната шумело, пересохло в горле, и во рту был отвратительный привкус. Потирая лоб, он еще раз оглядел клеть и, заметив на зеленом кованом сундуке графин, схватил его и жадно выпил почти всю воду. Какая-то добрая душа угадала, что ему захочется пить. Наверно, она же и спать уложила его здесь, и шинель аккуратно повесила на спинку стула. Да, да, это, кажется, была молодая женщина...
Но как он сюда попал? И кто была она?.. Ведь в Якты-куль он приехал вчера засветло. Ему надо было купить для избы-читальни домино, шашки, еще кое-что...
Зиннат уже давно работал в избе-читальне. Больше месяца прошло с тех пор, как он послал заявление в музыкальное училище. В последнее время он все дни проводил в поле. В бригадах его стали встречать как желанного гостя, особенно когда он приходил с гармонью. Среди девушек оказалось несколько охотниц до пения. И после трудного рабочего дня как-то сами собой возникали коротенькие концерты. Зиннат играл, девушки пели. Вечерами, вернувшись домой, Зиннат брался за скрипку, пытаясь приучить к игре пальцы правой руки, а левой рукой держал смычок. Кто знает, может, он еще не конченный человек?
Но вчера в почтовом отделении ему вручили пакет.
Не снилось ли ему это? Возможно, никакого пакета и не было? Но ведь он своими руками у дверей почты разорвал на клочки письмо. На глянцевой, хрустящей бумаге очень мягко, видимо, чтобы не обидеть инвалида Отечественной войны, было написано, что, к сожалению, принять его в музыкальное училище не могут.
Тогда Зиннат в каком-то душевном оцепенении долго бродил по улицам Якты-куля и не помнил сам, как очутился на берегу Волги. По реке плыли подхваченные волной щепы и стружки, и Зиннату очень хотелось, подобно этим стружкам, уплыть куда-то далеко-далеко, исчезнуть.
Он шел, спотыкаясь о бревна, и даже не оглянулся, когда кто-то окликнул его. Но тут голос раздался над самым ухом:
— Зиннат, постой! Рехнулся ты, что ли? Куда это тебя несет? Зову, зову... Пойдем! — и на руке у него повисла Апипэ.
Зиннату сейчас было безразлично, куда идти и что делать.
На днище большой рассохшейся лодки, поджав ноги под себя, сидел смуглый мужчина в зеленой кожанке. Перед ним на сиденье лодки лежали хвост селедки, несколько огурцов и пучок зеленого луку.
— Ну-ка, налей гостю! — сказала ему Апипэ.
Тот облизнул по очереди пальцы и достал из-под ног темную бутылку.
— Только сырец, не обессудь! У вас здесь «московскую» и не понюхаешь. Ну, барыбер [39] — вче равна!
Мутная жидкость в стакане пахла керосином и прелой сыромятью. Но Зиннат не заставил упрашивать себя: пускай хоть и деготь! «Барыбер — все равно!»
— Ого! — подмигнул мужчина, принимая от Зинната пустой стакан. — Закуси! Вот селедка, огурцы...
39
Барыбер — все равно.