Черные яйца
Шрифт:
– Я понял, – продолжал Огурец, – что ни хера тут не изменишь. Воровство, Леша... Все здесь – воры. Все. И это – норма жизни.
– Сколько тебе лет, Саш? – спросил Дюк очень серьезно.
– Сколько... Двадцать три. А что?
– А ты, вообще, книги читаешь?
– Ну.
– Ну! И что, для тебя новость, что в России воруют? Воровали? И воровать будут?
– Нет, конечно, не новость, но чтобы так... Я, как троллейбус этот ебаный двинули, словно прозрел. Это же система! Система! Здесь же никакие человеческие законы не действуют. По человеческим, по, мать их еб, государственным
– Так ты что же, на преступление, – усмехаясь прервал его Дюк, – на преступление, понимаешь, пошел, без алиби всяких, безо всего? Ты, типа, ждал, что тебя арестуют?
– В том-то и дело, Леша... В том-то и дело, что я, как бы это сказать... Подсознательно был уверен, что ни хера не будет. Что никто искать не будет – кто троллейбус украл, кому он нужен... Потому что он уже давно украден. Но когда я это сделал, когда я увидел своими глазами – я охуел просто. Походил там директор транспортного цеха, поковырял пальцем в носу. Вздохнул тяжело и отвалил к себе в кабинет. И ничего. Ни-че-го! Врубись!
– Да я уже давно врубился. Не фиг тут делать, в этой России.
– Да?
– Да. Потому что синдром ЗРД меня достал.
– Что тебя достало?
– Синдром ЗРД. Загадочной русской души.
– Ха... И что же ты хочешь сказать?
– А ты не понимаешь? Синдром Загадочной русской души – это значит, что ее, души, носитель может с невинными глазами украсть, украсть все что угодно. Вот, кстати, эта народная мудрость, все эти поговорочки, присказки – это же мрак полнейший. Берет, мол, все что плохо лежит. Ничего подобного! У меня в доме все очень хорошо лежит. Все на своих местах лежит. Позавчера гости были – у меня пластинка Боуи «Station to Station» очень хорошо лежала на колонке. Замечательно лежала, можно сказать! И что же? Сперли! – Полянский быстро выпил полстакана портвейна. – Берут, скоты, только то, что хорошо лежит. Плохо что лежит? Человек в приступе белой горячки. Так кому он нужен, спрашивается? Никому. Никто его не берет. Даже «Скорая». Если не замаксаешь.
– Ну, уж ладно, «Скорая»-то увозит...
– Ага. Прямиком в дурку.
– А куда еще? Полянский пожевал губами.
– Ну, допустим. Пример неудачный. «Скорая», положим, увозит. Но, кроме «Скорой», кому нужен человек в белой горячке? Который «плохо лежит»? Никому. А вот если хорошо что лежит, не важно – вещь ли, человек ли – к примеру, хорошо упакованный мужчина... Который не в белой горячке, а, наоборот, в белых «Жигулях». Обязательно притырят. Любая баба – за член возьмет и уведет. Обязательно! И вот это вечное ихнее «плохо»!
Дюк протянул руку над столом и сшиб открытую бутылку вина. Бутылка, оставляя на столешнице вонючий сладкий след, тяжело покатилась и упала на пол, однако не разбилась, а, глухо булькнув, продолжила движение в сторону отсека «для спанья». Урча и издавая звуки, уже чем-то напоминающие человеческую речь, к бутылке бросился кот.
– Пусть его. – Полянский остановил Огурца, занесшего было ногу для удара. – Пусть покуражится, сука. Тоже ведь тварь божья... Портвешку свеженького полакать – это же милое дело... Так вот... О чем бишь
– О том, что все плохо.
– Не-е. Все хорошо. Это у них, у ЗРД-шников все плохо. Спроси американца – «Как дела»? Он тебе скажет – «I’m fine». А наш? Начнет сразу на жизнь жаловаться – то не так, это не так, да и под конец обязательно ввернет, что денег нет. На всякий случай. Чтобы, упаси Господь, в долг не попросили дать.
Полянский смахнул рукой, как смахивают вредное насекомое, кота, который мягко вспрыгнул на стол и, пошатываясь, задевая тощим телом тарелки, роняя вилки и ножи, направился к бутылке водки, которую только что открыл Огурцов.
– Вот обнаглел, – заметил Полянский, глядя на обиженно съежившегося кота, который не зашипел, не мяукнул даже, а просто скорбно свернулся клубком в безопасном отдалении и уставился на хозяина взглядом, исполненным немой мольбы. – В общем, не люблю я все это, – закончил Дюк, отвернувшись от кота и протягивая руку к бутылке. – Не люблю. А ты не печалься, Огурец. У тебя это первый опыт, ну, я имею в виду, в глобальном масштабе – первый?
– Первый, – соврал Огурцов.
Не рассказывать же Полянскому о приписках и заигрывании с партийным руководством. Не поймет старший товарищ. Вернее, неправильно поймет. А может быть, как раз – правильно. И пошлет к чертовой матери. Не любит Дюк этого, терпеть не может.
– Первый, – повторил Огурец для пущей убедительности.
– Вот и славно. Стыдно тебе? Полянский смачно откусил от куска хлеба, обильно намазанного икрой.
«Всю икру сожрал, проглот», – подумал Огурец и ответил:
– Стыдно.
Полянский проглотил остатки бутерброда и, взяв последний кусок сочащейся соком буженины, удовлетворенно кивнул:
– Это хорошо, что стыдно. Больше так не делай.
– Не буду, – ответил Огурец, печально глядя на двигающиеся челюсти хозяина гостеприимного дома.
– Наливай тогда. В дверь постучали. Дюк быстро накрыл небольшую кучку марихуаны, лежащую на столе, конвертом от пластинки Битлз «Help».
– Кого еще черт несет? – пробормотал он, опасливо поглядев на Огурцова. Тот пожал плечами.
– Можно к вам, Леша? – девичий голос за дверью был робок и не знаком Огурцову. Зато Полянский изменился в лице, заблестел глазами, быстро провел рукой по волосам, и проскрипел похотливо:
– Можно. Колыхнулась портьера, и в комнате, как показалось Огурцову, погас свет. Потом, через долю секунды, он включился снова. Между чучелом медведя – последним приобретением Дюка – и манекеном, одетым в пионерскую форму – синие шортики, белая рубашечка, красный галстук под пластмассовым подбородком, – стояла она.
– Заходи, Машунчик, не стесняйся, – таким же скрипучим, незнакомым Огурцову голосом продолжал Дюк. – Присаживайся.
– Здравствуй, Алеша, – чудо, появившееся в комнате кивнуло хозяину. Потом чудо посмотрело на Огурцова, улыбнулось и сказало: – Меня зовут Маша.
Дура деревенская.
Поручик Огурцов вытер пот со лба. Пустое. Можно и не вытирать. Все равно – через секунду снова потечет.
Дура. Да ладно – она. Ладно. Она же ни черта не понимает. Я-то, я-то – я – скотина первейшая.