Черные яйца

Рыбин Алексей Викторович

Каждое утро волки толкались у главного входа на киностудию – конечно, в большинстве своем, в центре, где находилась главная «волчарня» – транспортно-экспедиционный цех, куда стекались заявки на волков. Заявки распределялись между мужичками, они получали разовые пропуска и шагали к месту работы. Для многих из них это место было уже постоянным, хотя каждый день приходилось выписывать новый разовый пропуск.

На студии их любили – волки были неприхотливы в быту, согласны на самую грязную и тяжелую работу, ну а если и пили (а пили они все), то что ж тут такого? Ну, пьет мужичок, большое дело... Ящики-то с реквизитом таскает при этом и, что называется, есть не просит.

У многих из них наверняка было

темное прошлое. Спрашивать об этом на студии было не принято. Пожилые женщины – реквизиторши или костюмерши поили приглянувшихся им волков чайком-кофейком и сами изливали им то, что наболело, а волки, в силу своего темного прошлого имеющие богатый опыт общения с самыми разными людьми и благодаря этому ставшие неплохими психологами, что называется, «по жизни», с легкостью включались в любую беседу на самых разных уровнях и поддакивали усталым женщинам, давали немудреные житейские советы, выступая в качестве бесплатных психотерапевтов. Иногда их приглашали на съемки именно для этих целей. Полюбившихся мужичков «заказывали» тетеньки-реквизиторши и, бывало, волки уезжали со съемочной группой в экспедиции на месяц-другой – иной раз в Сибирь или Урюпинск, а случалось, что и на Кавказ или в Крым, в Прибалтику или во Владивосток – это, конечно, было чистое везение, и немногим удавалось так разжалобить творческих работников, чтобы те полюбили волка, как родного, и всюду таскали с собой.

Как все это согласовывалось с советским трудовым законодательством, не понимал никто. С одной стороны, само существование волков подтверждало тезис о том, что в СССР нет безработицы, – любой человек, в независимости от образования, социальной принадлежности, и даже наличия прописки, может и должен трудиться, приносить обществу пользу и сам, в свою очередь, пользоваться плодами своего труда. Но вместе с тем в отношении наемных поденных рабочих отсутствовали все гарантии, которые вроде бы должно было давать государство трудящимся гражданам. Ни тебе оплаты больничных листов, ни тебе помощи профсоюзов, да что там – ни на одну работу, кажется, не принимали без прописки. Разве на разгрузку вагонов. Но киностудия – учреждение серьезное, культурное, и вообще еще сам вождь сказал, что занимается она искусством важнейшим из всех, занимается она идеологической работой, пропагандой. Каким образом трутся вокруг нее деклассированные, подозрительные, вполне возможно, криминальные элементы – это был большой вопрос.

Впрочем, над этим вопросом никто голову не ломал. Устоявшееся положение вещей всех устраивало и, в первую очередь, волков. На студии они чувствовали себя как дома, да, кстати, для многих из них она домом и была. Особенно Филиал.

Асфальтированный участок, на котором и возвышались павильоны и стояли скамеечки с сидящими на них творческими и прочими работниками, был обнесен неким подобием живой изгороди – рядком жидких кустиков, на которых осенью вызревали жирные белые ягоды, а за кустиками начиналось поле.

Сказать, что было оно бескрайним, конечно, нельзя – на горизонте высились многоэтажки, ограничивающие даль, но сама эта территория казалась непосвященным, очутившимся здесь в первый раз, чем-то вроде Зоны, описанной братьями Стругацкими.

Нога человека если и ступала на землю чуть в стороне от асфальтированной, но страшно разбитой, словно пережившей серьезную прицельную бомбардировку, дороги, которая прорезала дикий участок Филиала от главного входа, где находились съемочные павильоны, к дальним воротам, возле которых находился гараж, – нога эта тут же либо подвертывалась, попав в коварную, летом густо заросшую сорной травой яму (воронку?), либо увязала в трясине – некоторые сектора Филиала заросли кустами, ветви которых торчали либо из воды, либо из черной смердящей грязи, которая не высыхала ни в какую жару.

Если

стоять к съемочным павильонам спиной, то по левую руку, а также далеко впереди, можно было видеть две небольшие, но чрезвычайно густые лесополосы, в которых жили, строя шалаши и запаливая небольшие костры, бомжи со всей округи. Никто их особенно не гонял, конечно, если они не выходили из леса на свет божий, – все-таки киностудия, народ здесь бывает разный, можно напугать какую-нибудь народную артистку так, что она и сниматься потом не сможет. Лесные люди сидели в своих зарослях, и только ночами сторожа и редкие прохожие, бредущие вдоль забора, огораживающего территорию Филиала, слышали из зарослей жуткий смех, уханье или тихие, приглушенные крики.

Милицию прохожие не вызывали, поскольку звуки, доносившиеся из студийного леса, имели характер и тембр настолько потусторонние, что немедленно напрашивалась мысль о том, что справиться с киношной нечистью сможет, пожалуй, лишь опытный экзорцист, а уж никак не полупьяный наряд милиции. Сожрут в лесу этот наряд, сожрут вместе с кобурами, сапогами, фуражками, и даже звездочки с погон не выплюнут.

В одном из этих двух, страшных по ночам, а днями совсем обыкновенных лесочков, и сиживал обычно Огурцов со своей обновленной бригадой, когда прибывали они в Филиал для того, чтобы погрузить какой-нибудь студийный скарб или, наоборот, разгрузить реквизит, декорации или костюмы. Сиживали товарищи, конечно, после того, как работа была сделана, – основной принцип, позволяющий приписывать к нарядам нули, был воспринят каждым из работников, и никто не роптал на то, что сначала нужно покидать в кузов грузовика ящики, а уж потом пить портвейн.

Случилось так, что сидел Огурцов один – бригада отбыла на очередной трудовой подвиг, а бригадир остался в ожидании директора съемочной группы, который должен был закрыть ему наряд. Взял бригадир бутылочку портвейна и сидел себе на пенечке, попивая любимый напиток, покуривая и поглядывая, не показался ли перед съемочными павильонами автомобиль директора – ездил тот на черной «Волге».

После второго стакана бригадира разморило – лето выдалось жарким, – и он не сразу заметил, как из ворот павильона вышла темная фигурка и, прыгая с кочки на кочку, проваливаясь в ямы и неловко взмахивая руками, стала приближаться к леску.

– Здорово!

Хриплый, заискивающий голос разбудил задремавшего было молодого бригадира. Огурцов открыл глаза.

– Хе... Здорово, говорю.

Миша Кошмар, который тихонечко подошел к Огурцову, был незаметным, тихим мужичком – волком, безотказным в работе и, вследствие этого, любимым женщинами – реквизиторшами. Тяжелый физический труд был Мише, очевидно, неприятен, и он осел в реквизиторском цеху, таская корзины с дорогой фарфоровой посудой, подсвечники, люстры и прочее, в общем, то, что пожилым женщинам носить в руках со склада на съемочную площадку было тяжело и неудобно. Всё не доски разгружать или декорации строить. Работа, в общем, не пыльная, хотя и малооплачиваемая.

Миша, сколько помнил Огурец, ходил в одном и том же коричневом костюме, в нем и работал, в нем, не снимая пиджака, и спал во время съемок, улегшись тихонечко где-нибудь на пустых фанерных ящиках.

Возраст его определить было трудно – Миша Кошмар был из тех людей, которым можно дать и тридцать, и сорок, и пятьдесят лет. Лицо его всегда было плохо выбрито, но при этом было видно, что Миша брился, вследствие чего впечатления неухоженного забулдыги он ни на кого никогда не производил. Росту был, как и большинство волков, невысокого, в кости широк, головаст, рукаст, в общем, то, что называется «работящий мужичок». Есть такой тип русского мужика – с крупными чертами лица, с прямым, хотя и слегка мутным взглядом, этакие плечистые, крепко стоящие на ногах низкорослые работяги.