Черные яйца

Рыбин Алексей Викторович

Осень. Осень на Кавказе – отвратительно теплая, долгая осень. Утром в долинах, в ущельях – туман. Удивительно холодный – казалось бы, молоком парным, теплым, вкусным должен на губах пениться. Ан нет. Вкусом кизяка рот связывает, сыром этим их адыгейским рот забивает.

Сыр. Французские сыры – со слезой. Петербург. Что бы я отдал сейчас за кусочек французского сыра? Все. Точно – все. Чтобы я отдал сейчас за то, чтобы нырнуть (с кусочком, маленьким, на один зуб, французского сыра во рту) в шум гостиной Шереметевых, за то, чтобы услышать, как

настраиваются инструменты оркестра на балконе, нырнуть в запах – услышу ли я когда-нибудь еще этот запах – запах мастики, запах духов, запах настоящей жизни?

Здесь все не настоящее. Или – настоящее, только другое. Нам здесь делать нечего. Мы будем стрелять по лесам еще сто лет, и ничего не изменится. «Зеленка» пройдет, наступит зима, эти, в которых мы стреляем, уйдут в горы. А потом все вернется на круги своя. Снова «зеленка», снова пули снайперов.

Из чего только они не стреляют! «Стингеры», «Мухи». И – ветхозаветный «Борхардт». От таких пистолетов на Западе любой коллекционер обкончается. А этим – им плевать на коллекционеров. И на Запад. Стреляет – и ладно.

Вчера зачистка была – вот тебе и «Борхардт». Пацан сидел в доме, ни папы, ни мамы рядом не было – ясное дело, заныкались где-то. А пацан – только Огурцов в дом влетел, сразу стволом допотопного «Борхардта» на него посмотрел. Выстрелить не успел. Разоружили «бандита», дали подзатыльник. Другое искали. Искали и нашли. И АКМы нашли, и ТТшки, гранаты нашли и даже «Муха» сыскалась. Богатый дом был, ничего не скажешь.

А «Борхардт» Огурцов только в руках покрутить успел – майор отнял. Тоже, поди, коллекционер.

Дура деревенская. Машенька. Ну и что? Машенька. Подумаешь... И из-за этой клуши стоило биться? Стояли они друг напротив друга – Огурцов и капитан этот. Шинель на землю кинул капитан – барьер обозначил. Секунданты – все честь по чести.

Надо же было настолько ничего не соображать, чтобы из-за этой деревенской клуши, из-за этой дуэли долбаной в таком дерьме оказаться? Да сто раз можно простить – и перчатку в лицо, и даже пощечину – какая дичь – пощечина. Ну, перетерпел, утерся и поехал в театр. Послушал «Князя Игоря», выпил водочки...

Дуэль. Смех один. И не убил он капитана этого, промахнулся. А капитан и вовсе в воздух пальнул. И на тебе – трибунал, рейс до Ростова, а потом сразу сюда – вот тебе курорт, батенька, Гудермес называется. А капитан – в Грозном. Жив ли? Бог его знает. Такая вот дуэль. Со счастливым исходом.

Скотина первейшая. Что же я наворотил, что же я с собой сделал? Поздно. Не стоит и думать об этом. И о Петербурге, и о дуэли – проехали. Идти нужно.

А куда идти? Куда идешь ты, поручик Огурцов? Камо грядеши? Кто виноват? Что делать?

Что делать? Выживать. Как? Никто здесь этого не знает. Дело случая. Выживать – и все. Можно прижаться к пятнистой броне БТРа. А можно и не прижиматься. Можно пулю словить вот так – идучи по скалам. А можно и на БТРе на фугас попасть – никто здесь не застрахован. На то и война. Ноу секьюрити, май фрэнд.

Никто

твой покой охранять не будет – никакие парни в черных пиджаках с рациями в карманах, как на петербургских балах, – здесь ты сам себе охрана. И не только себе. Говорят, что всей России. Кто это говорит? Тоже, в черных пиджаках. Только на секьюрити не похожи. Толстые все, отъетые. Россию, говорят, спасем. И каждый ведь знает – как. И все у них так просто. Один говорит – за год, другой, посерьезней лицом, – за три. Вот и иду – поручик Огурцов, двадцать три года, из хорошей семьи, холост, прописан, не выезжал, не был, не привлекался...

Два опасных места уже миновали. На последнем на прошлой неделе казаков постреляли. Все как водится. А через несколько дней головы возле штаба нашли. Выставили на обочине, сволочи.

War is over. Война окончена.

Какое, на хрен, она окончена. Здесь она перманентна. Здесь просто иначе не бывает.

Генерал Ермолов тут давеча приезжал. Поздравлял с окончанием военных действий. Осталось, мол, ерунда. Зачистки. А там и заживем славно.

Вот за этим леском поселок. Считай, пришли. Маленький поселок – десяток домишек. Иди, поручик Огурцов, зачищай со товарищи.

А в Петербурге сегодня праздник. День независимости, шутка сказать. Балы, приемы. Тут довелось туда позвонить. Говорят, Стинг приезжает. В Павловске в вокзале играть будет. Вроде, по приглашению великого князя приезжает, Владимира Владимировича Вавилова.

Ну что, входим в лесок. Ребята только что вернулись, вроде чисто.

Да и лесок-то – одно название. Три с половиной дерева.

Грохнуло справа, со скал. Упал. Слева – автоматная трескотня. Где же они там прятались, в этом леске? Три с половиной ведь дерева. Вот ведь, мать его так!

Подкатился сержант, укрылся за валуном. Начал бить короткими по скалам.

– Вон там они, в расщелине, – прохрипел он Огурцову. – Ах, бляди!

Огурцов лихорадочно соображал. Вон там хорошее место. Сменить позицию и...

– Куда, поручик?! – заорал сержант, когда Огурцов резко вскочил на ноги и, пригибаясь, бросился к намеченной им позиции.

Всего-то метров семь.

Сержант Михалков в прошлом и сам был неплохим брейк-дансером. Поэтому он невольно оценил изящество и законченность «волны», которая прошла по телу поручика Огурцова, – от колен к шее, с широкой амплитудой.

Несколько лет назад брейк победно прошествовал по салонам обеих столиц. А теперь вот и до здешних мест добрался. В другой только ипостаси.

Сержант Михалков вставил запасной рожок.

Глава третья

ВОЛШЕБНЫЙ МАЖОР

Я всегда опасался писать о нем. И не только потому, что в теме есть привкус вульгарности.

Э. Радзинский

«Кому-то жизнь – карамелька...» – думал Царев, размашистым уверенным шагом двигаясь от «Сайгона» к Московскому вокзалу.