Черные яйца

Рыбин Алексей Викторович

У Невы дул ветер. Небо на востоке уже светлело. Дыбились пролеты разведенных мостов. По реке волокла свое длинное тулово здоровенная баржа.

– Ну что? – нарушил молчание Лео. – Тут?

Маркиза огляделась.

– Нет, давай лучше там... Хотя... Нет, здесь тоже хорошо.

Каяк по имени «Каюк» медленно покачивался на волнах. Баржа уползла за Троицкий мост. Было удивительно тихо. Лишь вода поплескивала в днище.

– Странно, – проговорила Маркиза. – А почему чаек нет?

– Может, спят, – предположил Лео, доставая «баян».

– Какое «спят».

Их тут на рассвете всегда до дури.

– Так еще не рассвет.

Глава четвертая

ОГНИ НЕБОЛЬШОГО ГОРОДА

– Здесь у нас Зал оплодотворения.

О. Хаксли

– Ты, тряпка, вымоченная в портвейне, заткнись!

Голос Отрадного, тысячекратно усиленный и размноженный реверберацией, упал на темный зал дворца культуры, как падает платок, брошенный усталым хозяином на клетку с разверещавшимся попугаем. Голос Отрадного мгновенно заставил замолчать нескольких разбушевавшихся на балконе молодых людей. Голос Отрадного, высокий, пронзительный, известный всей стране голос, разнесся по закулисью, залетел в служебный буфет и отдался эхом в гардеробе.

– Чего это он? – спросил Леков, ставя на стол бутылку пива. В буфете было почти пусто – за соседним столиком сидели две девушки лет девятнадцати, в углу стояли трое молодых людей комсомольско-кагэбэшного вида, покуривали, посматривали по сторонам.

– Да как обычно, – лениво ответил Огурец. – Порядок наводит. Высокое искусство нужно с почтением воспринимать. Благоговеть надо перед божественными песнями.

– А-а, – Леков понимающе кивнул. – Тогда ясно.

– Со свиным... в калашный ряд... – донеслось со сцены.

– Во дает. – Леков уважительно прикрыл глаза. – Сила! А петь он будет сегодня?

– Подожди. Он же мастер. Сначала поговорит, объяснит, насколько он крут, а потом, конечно, споет. Его еще и не остановишь, он петь любит.

– И как?

– А ты что, не слышал?

– Не-а. Леков взял со стола бутылку и налил себе пива.

– Да брось ты дурака валять, – раздражился Кудрявцев. – Ты хочешь сказать, что Отрадного никогда не слышал?

– Не-а, – снова сказал Леков, глотнув пива. Кудрявцев пожал плечами.

– Пойдем тогда, послушаем.

– Пойдем.

За кулисами толпилось множество обычного сэйшенового люду – девочки, прилипшие глазами к черной фигуре, замершей на сцене у микрофонной стойки, мальчики с фотоаппаратами, несколько обязательных костюмно-комсомольских юношей, тетеньки-администраторы зала, боязливо посматривающие по сторонам, рабочие сцены, равнодушно-презрительно оглядывающие всю остальную публику.

– Ну он начнет когда-нибудь? – раздраженно спросил Леков. Девочка, стоящая прямо перед ним, быстро обернулась. «Что за лох пробрался за кулисы, – говорили ее расширившиеся в гневном презрении серые глаза. – Что за гопник посмел покуситься на святое?»

– Чего? – спросил Леков девчушку. Та, брезгливо зашипев, вернулась в исходное положение и снова принялась пожирать глазами

черную фигуру на сцене.

Фигура меж тем, покачивая рано обозначившимся животиком, продолжала источать ругательства, направленные в зал. Зал благоговейно молчал, внимая откровениям мэтра.

– Слушай, – громко обратился Леков к Кудрявцеву. Заговорил он настолько внятно и громко, что черная фигура на сцене заметно дернулась, но головы в сторону кулис не повернула. Профессиональные навыки артиста сказывались. Зато нервная девчушка снова изменила позицию, повернувшись к сцене задом, к Лекову передом. – Слушай, – не обращая внимания на испепеляющий взгляд девушки, продолжил Леков, – это он, что ли, рок-оперу написал?

– Ну да, – кивнул Роман Кудрявцев. – Я не пойму, Васька, ты издеваешься или серьезно говоришь?

– Абсолютно серьезно, – ответил Леков.

– Да брось ты... Помнишь песню «Молодость наша уходит»?

– Нет. Я эту музыку не слушаю вообще-то.

– Ладно. – Кудрявцев махнул рукой. – Смотри, он начинает.

Девушка, стоящая между Лековым и сценой, зашипела, глаза ее сверкнули и потухли, лицо превратилось в каменную маску. Она еще раз яростно зыркнула на Лекова и снова повернулась к любимому, судя по всему, артисту.

Артист выверенным, отрепетированным жестом взялся левой рукой за гриф гитары, болтающейся на уровне живота, занес над струнами правую и выдержал небольшую паузу. Зал, прежде находившийся в религиозном оцепенении, по мановению руки артиста просто умер.

– Курить есть? – громко спросил Леков у Огурцова, и артист, приготовившийся уже обрушить на зал всю мощь своего таланта, снова нервно дернулся. Девчушка на этот раз не повернулась на ненавистный голос, а просто сгорбилась и втянула голову в плечи.

– Тс-с-с, – просвистел Кудрявцев. Леков пожал плечами и уставился на сцену.

Артист, так и не опустив руку на струны, вдруг затянул а капелла:

– Аааа-а-а-а... Выше и выше взлетал его голос, и по мере того, как он переходил из октавы в октаву, лицо Лекова морщилось, приняв в конце концов совсем уже нечеловеческое выражение.

– Ну я пошел, – сказал он громко, когда артист на сцене перестал голосить и взял первый аккорд на гитаре.

– Подожди, сейчас он...

– Я уже все понял, – прервал Леков Кудрявцева. – Вы остаетесь?

– Да. Я хочу послушать, – сказал Роман. Огурцов же, потоптавшись на месте и посмотрев на Кудрявцева чудесным образом снизу вверх, хотя были они с Романом одного роста, кивнул и поддакнул:

– Да. Я тоже послушаю...

– О’кей. Я в буфете. Денег только дайте.

* * *

Артист вошел в буфет, сопровождаемый роем поклонников, – все они были на голову ниже статного певца, одетого в черное и поблескивающего золотой оправой очков. Леков, пивший уже седьмую бутылку пива, заметил в толпе поклонников девчушку, давеча торчащую на сцене. За спиной артиста маячила длинная фигура Кудрявцева, который что-то говорил герою дня, хлопал его по плечу, герой слушал, кивал головой и улыбался.