Черные яйца
Шрифт:
А вкус у «Агдама» странный. Индустриализацией отдает. И электрификацией. А горло перехватывает. Хочешь сказать: «Дайте сдачи», – а поневоле вылетает гортанное и варварское «ГОЭЛРО».
Машинист попался – душка, чудесный грузин. Но – на всякий случай посадил рядом с топкой. Чтоб не баловал попутчик. Сыды, говорит, поэзжай до лубой станция, куда тэбэ, ара, нужно. Главное, спат мнэ нэ давай, рассказывай чего-нибуд. А то, говорит, сам знаэш – заснэш за рулем...
Руля Владимир Ильич, правда, так и не обнаружил, потея возле топки. Но грузин ему определенно понравился. Все-то у
Сначала, потея от страха и жара печи, Владимир Ильич молчал – от самого Гельсингфорса до Выборга. А потом вдруг неожиданно почувствовал симпатию к машинисту – уж больно хорош тот был, когда, проезжая мимо больших станций, бомбы в окно швырял.
На подъезде к Выборгу белоирокезы повстречались, так симпатичный грузин просто в окошко посмотрел, бровями повел – тут же пришпорили коней белоирокезы и растворились в поднявшемся неожиданно со всех финских болот тумане, пряча в седельные сумки видавшие виды скальпы. И поглотил их туман, и тьма пожрала белоирокезов вместе со скальпами, лошадьми и политической несостоятельностью.
И тогда начал рассказывать машинисту Владимир Ильич – и про Маркса, и про Энгельса, про всю братву и про заводки классовые. И про базары партийные. И про толстый и обширный базис с тощей жилистой надстройкой.
Миновав Зеленогорск-Териоки, чудесный грузин уже и веру новую принял. Обратился. На отрезке же «Парголово—Шувалово—Озерки» и вовсе фанатиком стал. Пылкий народ, эти грузины. Вот с кем революцию делать надо. А не с Бронштейнами всякими. Ох, не доведут они до добра, не жди от них хорошего.
В Петербурге расцеловался Владимир Ильич с новым членом – по-партийному, взасос, крепко, энергично, со значением пошевелил языком в горячем грузинском рту и направился наконец на конспиративную, одному ему известную квартиру.
В квартиру эту он мог явиться без звонка, без письменного уведомления, в любое время дня и ночи. Еще бы: путиловский рабочий Юра Мишунин – цвет питерского пролетариата, на редкость ответственный товарищ.
Продолжал числиться на Путиловском, но уже года три принципиально на завод не ходил. Сидел в своей конспиративной квартире, попивал-покуривал и ждал гостей. Готовился к пролетарской диктатуре, читал Далматова и твердо знал, что уже скоро, очень скоро, придет то время, когда капиталисты будут работать, а простые люди сидеть и курить марихуану.
Владимир Ильич открыл дверь своим ключом. Свет не зажигал – знал здесь каждый угол, каждый поворот длинного, как двенадцатиперстная кишка, коридора. Пошел своим широким, уверенным шагом вперед и тут же ударился лбом обо что-то железное.
Странно. Раньше в этом месте ничего похожего не было. Раньше здесь стоял крохотный самогонный аппарат, которым пользовались все, появляющиеся на квартире у путиловского рабочего Юры, – и Владимир Ильич как-то бражки привез с собой симбирской
Владимир Ильич пощупал ладонью ушибленное место. Судя по стремительно растущей шишке, он налетел на, как знал он из курса диалектического сопромата, створку пулеметной амбразуры башни легкого броневика. Прямо на заклепку выступающую попал.
Руки бы оторвать молодому пролетарию. Сказано ведь было – не работай! Так нет, все ему неймется. Собирает, мудак, на своем четвертом этаже броневик. А как спускать будет? Как он в двери-то пройдет? Капитальную стену ломать придется, леса возводить. Ну, да, впрочем, ломать – не строить. Мир хижинам, война дворцам...
Обогнув броневик в полной темноте, Владимир Ильич толкнул знакомую дверь и очутился в слабоосвещенной комнате путиловского рабочего.
Привалился к двери спиной. Все. Здесь они его не достанут. Никто здесь его не достанет. Какой идиот, вообще, сюда полезет?..
Путиловский рабочий лежал на полу среди пустых, разбросанных по всей комнате бутылок из-под «Агдама».
Владимир Ильич нахмурился. Видно, не только броневиком Мишунин занимается. Видно, еще кто-то, пока он в Швейцарии от дадаистов бегал, халтурку подбросил путиловскому рабочему.
Ладно. Это тоже изживем. На пленуме ближайшем и изживем. А пока – пока Мишунин нужен партии.
– Здравствуй, Юра, – прошептал Владимир Ильич. – Я вернулся.
Путиловский рабочий с трудом повернул голову на звук и открыл глаза.
– Владимир Ильич, – жалобно простонал рабочий. – Владимир Ильич... Почему они все такие суки?
– Кто? – продолжая говорить шепотом, спросил Владимир Ильич.
Рабочий неопределенно махнул рукой и обреченно сказал:
– Все. Он медленно встал с пола, покачиваясь, подошел к гостю, пожал протянутую руку, икнул и, глядя прямо в глаза, честно, по-пролетарски, спросил:
– Надолго ко мне, Владимир Ильич?
– Как ситуация развернется, – уклончиво ответил Владимир Ильич. – Поглядим. А что? Я мешаю?
– Да упаси Господь, – отмахнулся Мишунин. – С крестьянкой я разошелся, так что места навалом.
Владимир Ильич быстро окинул взглядом комнату. Все по-прежнему. Диван, стол, табурет, патефон с пластинками.
– Устал я, – пожаловался Владимир Ильич.
– Я тоже, – честно признался путиловец и зевнул. – Все жду да жду... Крестьянка-то моя, сука, с кулаком-мельником спуталась. Он ей зерна дает вдоволь, стоит теперь в стойле, да жрет от пуза... А я все жду да жду...
– Я вижу, – усмехнулся Владимир Ильич, пнув ногой одну из пустых бутылок.
Путиловец стыдливо опустил глаза.
– Вы ложитесь, Владимир Ильич, – чтобы сменить тему, хрипло просипел он. – Ложитесь, отдохните. А я вас покараулю.
Глава вторая
ПОСЛЕДНИЙ ТРОЛЛЕЙБУС
Чтобы положить конец нечеловеческим страданиям бедняги, автобус раздавил его, и все увидели, что недавно он ел клубнику.