Черные яйца

Рыбин Алексей Викторович

– Ладно... Это меня у Вилли подсадили. Вчера весь день стихами разговаривали.

– Много выпили?

– Порядочно. Да, собственно, как всегда.

– Ну, понятно. Кому-то жизнь – карамелька...

– Давай я сбегаю, – Огурцов вскочил с кресла. – Я же расчет получил. Деньги есть. И не только расчет.

Лицо Александра расплылось в ехидной улыбке.

– Да? Так что же ты сидишь, мозги мне компостируешь? Беги, пулей лети! Только водки этой мерзкой, андроповской, не бери.

– А что брать?

– А портвейн. Огурца не было минут сорок.

–

Ты где бродил? – спросил Полянский, когда наконец Огурцов появился в дверях комнаты. И, не дав ответить, бросил следующий вопрос: – Кто дверь открыл?

– Да эта твоя... Луноликая. Как ее – Татьяна, что ли?

– Да. Сука... Ладно, давай заходи. Чего ты там накупил-то?

Огурцов, пыхтя и заливаясь потом, втащил в комнату Полянского два туго набитых полиэтиленовых пакета. Причем, один из них ему приходилось придерживать снизу второй рукой, в которой, в свою очередь, тоже был зажат пакет – верхний начал расползаться под тяжестью гостинцев.

– Ну, ты молодец, – прокомментировал Полянский. – Давай все сюда.

– Помог бы лучше, – просипел Огурцов, с трудом пробирающийся по лабиринту комнаты. – Леша, помоги... Сейчас порвется.

Полянский, впрочем, быстро оценив ситуацию, вскочил и, чрезвычайно элегантно лавируя между предметами обстановки, подлетел к Огурцову.

– Давай. Ух ты!.. С трудом приятели водрузили оба пакета, которые, как убедился Полянский, оказались по-настоящему тяжелыми, на стол.

– Это по-мужски, – серьезно глядя в глаза Огурцову, сказал хозяин квартиры. – По-мужски.

– А то!

Огурец начал вываливать на стол, на диван, на кресла бутылки – содержимое пакетов, однако, не уменьшалось.

– Ну ты, брат...

– Ничего, ничего... Я, знаешь, Дюк, претерпел...

– Хорош, хорош. Не надо только на белый стих сползать. Тошно слушать. Особенно, когда ты о себе в третьем лице.

– Ладно. Когда оба пакета были опустошены и отброшены в сторону – в темную глубину комнаты, – Полянский, проглотив комок в горле, смог наконец обозреть поле предстоящего пиршества. Иначе то, что ожидало их, и назвать было нельзя.

Кроме зеленых бутылок с портвейном Огурец притащил пару плоских фляжек с виски, упаковку баночного пива, несколько узких коричневых цилиндриков с кока-колой. Но все это меркло перед горами закуски – банки красной икры, шпроты, две палки твердокопченой колбасы, зеленый горошек, буженина, балык, хлеб, зелень, яблоки, апельсины...

– Ты, это... Где взял? – спросил Полянский, подозрительно глянув на довольно потирающего руки приятеля.

– Где-где... Какая разница... Бабки есть, вот и потратил.

– А это? – Полянский указал на баночное пиво и икру. – Это, что, в «Березке»?

– В какой еще «Березке»? Пошел на рынок, с грузинами перебазарил. Грузины – великая нация. Все могут.

– Да-да, конечно. Были в истории прецеденты.

– Ну вот. А если бабки есть, то... – Огурцов пошарил в карманах, и лицо его на мгновение затуманилось, – ...нет, – с облегчением выдохнул он. – Еще осталось мала-мала.

– Ну, осталось так осталось. Давай, Огурец, – плотоядно

поглядывая на икру, неровной горкой застывшую в пузатой стеклянной баночке, сказал Полянский, – давай, Богу помолясь, начнем.

– Не поминай имя Божье всуе, – важно заметил Огурцов.

– Иди ты в жопу со своей суей, – отмахнулся Дюк. – Какая тут может быть суя, когда с утра, кроме спинки мента, у меня ничего во рту не было!

– Садись, садись, – милостиво разрешил Огурец. – Давай отметим...

– Что?

– Ну... Как сказать?.. Мой первый криминальный опыт.

– В каком смысле?

– В прямом. Я теперь, Алеша, вор.

– Да ну! Что, банку тушенки в гастрономе спер?

– Нет, выше бери.

– Не могу выше взять. У меня диапазон маленький. Голос не поставлен. Только, разве, так – пи-и-и!

Дюк запищал фальцетом так пронзительно, что Огурцов вздрогнул и едва не выронил граненый стакан, в который собирался налить виски.

– Хорош, хорош... Давай-ка махнем.

– Погоди. Полянский быстро отрезал от батона толстый ломоть нежнейшей, белейшей, мягчайшей булки, намазал ее толстым слоем икры и, откусив сразу половину, исподлобья посмотрел на гостя.

– А что это ты мне про работу начал рифмоплетствовать? Там, что ли, напортачил?

– Как тебе сказать? – Огурцов закинул ногу на ногу и вдруг запел – тихо, закрытым горлом, но очень правильно, точно попадая в ноты и даже иногда удивительно верно имитируя томный и очень сексуальный голос Булата Окуджавы:

Я в синий троллейбус войду на ходу, В последний, прощальный...

Дюк внимательно слушал, держа в одной руке недоеденный бутерброд, в другой – на отлете – стакан с виски.

* * *

Цех игрового транспорта находился, как говорится, на отшибе – на самой окраине города и занимал огромную площадь. Место это было диковатое, и по-настоящему обжитой была лишь крохотная его часть – административные здания, два съемочных павильона, практически ничем не отличающиеся от тех, что располагались в головном, выражаясь официальным языком, предприятии в самом центре города.

Здесь земля была залита асфальтом, курили, сидя на лавочках, творческие работники в промежутках между съемками, и жизнь здесь, если и не кипела, то, по крайней мере, текла. Хотя и достаточно вяло.

Творческие работники пили портвейн, работники рангом повыше – коньяк, за тем и за другим бегали работники совсем уже низового звена – такелажники или просто разнорабочие, «волки», как называли их на киностудии, то есть мужички, все, как на подбор, небольшого росточка, работавшие без оформления, то есть трудовые книжки их не лежали в отделе кадров киностудии. Да пожалуй что, у многих из них и вовсе не было никаких трудовых книжек. Может быть, и паспортов-то не было. Зарплату они получали раз в месяц по квиточкам, которые выдавались им в конце каждого отработанного дня непосредственным начальником – администратором картины, директором транспортного цеха или еще кем-нибудь, у кого вдруг возникла нужда в недорогой разовой рабочей силе.