Черные яйца
Шрифт:
И иные пробуждения были. На спине несущейся во весь опор гнедой кобылы, навстречу каким-то говнюкам. В руке меч, во рту капустная кочерыжка. Почему-то в том пробуждении так принято было – перед боем по капустной кочерыжке вручать.
Вершиной же было пробуждение в шкуре белого носорога. В носороге было хорошо. И на блев не тянуло. Только не долго лафа длилась, появился кто-то с могучей берданкой и носорога завалил. Ох и жутко было после. Мрак, скорбь, многорукие боги похмелья, от которых никуда не спрячешься – ни в метро, ни в катакомбы римские, ни под одеяло – всюду
Так где же он на этот раз оказался?
Леков полежал, размышляя и старясь больше головой не шевелить. Затем пришла мысль – вспыхнула молнией, высветив главный вопрос: отчего он проснулся?
В комнате темно, Белая ночь в окно, Комары звенят...
Что каждый раз служит причиной пробуждения? Одна это причина или же некая уникальная конфигурация из множества причин? А если исследовать это множество?
Лекову никогда не удавалось исследовать это множество. Даже пребывая в белом носороге, когда, пощипывая сухую траву саванны, он пришел к неожиданному выводу: данное множество является, в свою очередь, подмножеством другого множества. Но тогда заявился этот козел на джипе, выстрелил и с мыслей сбил.
Но здесь-то ладно. Никаких джипов, никакой стрельбы. Никаких копченых сигов.
Однако что-то ведь заставило проснуться?
– Мы-ы, – промычал Леков, вопрошая сосны и белую ночь. – Мы-ы-ы.
Он осторожно выпростал из-под себя затекшую руку. Зашарил вокруг. Нащупал книгу. Поднес к лицу. Ишь ты! Евгений Замятин. Называется «Мы».
Леков открыл книгу и начал читать. Когда он дошел до шестьдесят четвертой страницы, истинная причина его пробуждения обозначилась со всей очевидностью: телефон же звонит где-то. Где-то неподалеку. И давно, гад, звонит. Он, Леков, успел и про сосны подумать, и про белую ночь. И шестьдесят четыре страницы «Мы» прочитать, а он все звонит. Во настырный какой.
Евгений Замятин очень хороший писатель. После шестидесяти четырех страниц «Мы» похорошело настолько, что левая рука обрела некую степень свободы. И на нее стало возможно опереться, дабы чуть-чуть приподняться и тем самым несколько расширить свой горизонт. Увидеть наконец этот чертов телефон.
Похмельные боги были в этот раз милостивы. Левая рука как раз и оперлась на телефонный аппарат, который паскудно трезвонил все это время. Вот ведь людям делать нечего, набрать номер и слушать часами долгие гудки. Можно подумать, он, Леков, сейчас все бросит и будет по телефону кудахтать, как Стадникова поутру.
Стадникова появлялась в некоторых пробуждениях. А в других не появлялась.
Но даже когда появлялась, радости не приносила. Да и возникала в разных обличьях – Медузы Горгоны, Той-Кто-Трясет-За-Плечо, Шарлотты Корде, Жанной д’Арк обугленной приходила. Однажды только красавицей явилась. Леков даже ее захотел было. «Как тебя звать-то, красавица?» – спросил тогда Леков. «Пенелопа я», – потупив взор, ответила Стадникова.
Надо же было такое говенное имя для себя придумать! Стадникова – она Стадникова и есть. Вечно все опошлит. Под кого бы она ни маскировалась, всегда выявляла свою зловредную суть. Выявит,
Надо, кстати, узнать, который час.
Леков – спасибо Замятину – неверной рукой снял телефонную трубку.
– К-который час? – спросил Леков у трубки.
– Три утра, – сказала трубка мужским голосом. – Как ты себя чувствуешь?
Только сейчас Леков понял НАСКОЛЬКО плохо он себя чувствует. Так и ответил трубке.
– Ты помнишь, – спросила трубка, – что с сегодняшнего дня мы договорились начать с тобой новую жизнь?
– Да, – лицемерно ответил Леков. Не иначе, Стадни-кова под мужика косит.
– Но для этого мне нужна твоя помощь, – гнула свое трубка.
– Это мне твоя помощь нужна, – сказал Леков таящейся Стадниковой. – Пивка бы.
– Никакого пивка, – зажлобилась трубка.
– Помру же, – привычно соврал Леков.
– Слушай меня, – голос в трубке посуровел. – Подними правую руку.
– Не могу, – жалобно отозвался Леков.
– Водки хочешь? – спросила трубка. Леков встрепенулся. Еще бы спросил пилота самолета, у которого не выходят шасси, хочет ли он благополучно приземлиться.
– Ты должен встать, – продолжала трубка.
Леков почувствовал себя коброй, перед которой сидит человек с дудочкой. Черт бы побрал тебя, Стадникова, с твоими издевательствами! Это каждый дурак знает, что кобра ничего не слышит. А реагирует на движения дудочки лишь потому, что этой самой дудочкой ее каждый божий день лупят по треугольной башке.
Извиваясь, расплетая кольца, Леков начал подниматься, раскачиваясь и тихо шипя.
– Молодец, – сказала трубка. – Теперь аккуратненько правой рукой назад. Осторожно, водки мало. Там полочка такая, на ней стопка. В стопке – водка.
Человеческий взгляд не успевает уследить за стремительным броском кобры. Трубка еще договаривала: «...одка» – как кобра нанесла удар. Пораженная стопка выпала из вялых пальцев.
Леков облегченно выдохнул. Откинулся назад. Снова нащупал трубку.
– Еще есть? Трубка ответила короткими гудками.
Суля положил трубку. Так, процесс пошел.
Из рок-клуба они с Митькой повезли пьяного Лекова прямо на дачу. Еще в машине, прежде чем тронуться с места, Сулим влил в Лекова полбутылки коньяка, после чего выдающийся рок-музыкант еще минут пять матерился, а потом вырубился окончательно.
По дороге пришлось сделать лишь одну остановку: спешно вытаскивать Лекова, чтобы не заблевал салон машины. После чего Сулим велел Митьке влить в певца оставшиеся полбутылки, чтобы угомонить. Остаток пути преодолели без приключений.
План действий у Сулима сложился еще по дороге. Дача находится в стороне от шоссе и от железной дороги. Оказавшись там впервые, да еще с жуткого похмелья, просто так дорогу к городу не найдешь. Да и не до города будет Лекову после пробуждения. Он лишь об опохмелке думать будет.