Черные яйца
Шрифт:
– Завтра не надо, – после короткого размышления сказал Бирман. – Давай недельки через три, когда я снова в Москве буду. А ты уверен, вообще, что он потянет?
– Уверен, – ответил Сулим. – Этот потянет. Жаль, конечно, что столько ждать...
– Да не столько ждать. Ждать больше придется. Кто его знает, твоего этого подпольного гения? Нужно же его как-то преподнести...
– Ничего не надо преподносить. Его вся страна знает. Пленки магнитофонные повсюду бродят. Я справки наводил. Он для провинции – почти как Владимир Семенович, царство ему небесное. Ты его только
– Сумлеваюсь я, однако, – протянул Бирман, но решение уже было принято. – Давай, знаешь, как сделаем? Возьму его в солянку, без афиши. Если реакция будет – будем думать.
– Реакция будет. Так когда?
– Ну давай тогда завтра привози. Через пару дней у меня выезд. Воткну его в какой-нибудь концертик. Поглядим, что за гений.
– Заметано, – хмыкнул Сулим и повесил трубку.
Толику было за пятьдесят. В силу возраста и количества денег, которые давали ему возможность общаться с людьми значительными и проводить досуг в местах дорогих, красивых и для широкой публики недоступных, он очень придирчиво оценивал каждого своего нового знакомого.
Утром, когда раздался звонок в дверь и Толик, перед тем как открыть ее, привычно заглянул в глазок, он был слегка разочарован. На площадке стоял Андрей Сулим, как всегда, одетый с иголочки, а рядом с ним – совершенно заурядного облика молодой парнишка неуловимо провинциального вида.
Длинные темные волосы, небритый подбородок (и борода-то на нем не росла, а так – кусты редкие и неопрятные), несвежая, даже при взгляде в глазок, футболка.
«С ним, конечно, нужно будет повозиться, – подумал Толик, не открывая дверь. – Если вообще из такого чучела что-то путное можно сделать».
– Это я, – сказал Сулим, глядя в глазок. – Открывай давай.
– Да вижу я, – проворчал Бирман и не спеша скинул цепочку, повозился с замками и наконец распахнул дверь.
– Заходите. Кофе будете?
– Будем, – угрюмо буркнул парнишка, которого никто не спрашивал. Множественное число, в котором был поставлен вопрос являлось данью привычной деловой вежливости. Мнение волосатого юноши интересовало Бирмана в последнюю очередь, а сам вопрос адресовался исключительно Сулиму.
«Да он еще и хам к тому же», – подумал Толик, аккуратно посторонившись, чтобы не прикоснуться, паче чаяния, к вонявшей потом футболке молодого гостя. Гость между тем втащил с площадки гитару в синем матерчатом чехле и, не снимая кед, двинулся на кухню с таким видом, словно бывал в квартире Бирмана уже много раз.
– Ну, здорово. Суля протянул Бирману руку.
– Кофе растворимый? – донесся из кухни голос юного дарования. – Если есть молотый, то давайте я сварю. Я умею как надо.
– Сейчас, – буркнул Толик себе под нос. – Разбежался... Это и есть твой гений?
– А что? – загадочно улыбнулся Сулим. – Ты погоди, ты его послушай...
– Если бы я всех, с кем работаю, слушал, я бы давно уже в психушке сидел, а не кофе с твоими приятелями распивал. Мне важно, как на него народ пойдет. А я в музыке вообще ничего не понимаю,
– Кстати, насчет бабок, – заметил Суля, придержав Толика за локоть. – Давай сразу этот вопрос решим. Сколько ты за него хочешь получить?
– Сейчас ничего сказать тебе не могу. – Толик неприязненно посмотрел в сторону кухни, откуда доносилось позвякивание передвигаемой на столе посуды. – Сейчас сделаем пробу. Ну, понятно, что-то он заработает... А потом уже решим.
– Хорошо. После конкретизируем, – улыбнулся Сулим. – Ну, пойдем на кухню, что ли? А то там он у тебя беспорядок устроит. Ты же не любишь, когда у тебя беспорядок?
На кухне остро пахло подгоревшим кофе. Леков сидел на высоком табурете и смотрел в окно. Окно выходило прямо на Мосфильмовскую улицу, молодой гость был поглощен созерцанием серого московского пейзажа и до вошедших на кухню ему явно не было никакого дела. Во всяком случае, он не выказал ни малейшего интереса ни к хозяину, ни к Андрею Сулиму.
В руках у Лекова была чайная двухсотпятидесятиграммовая кружка с дымящимся кофе, который он и прихлебывал, шумно втягивая в себя напиток и, время от времени, жмурясь.
Бирман посмотрел на стол. Так и есть. Этот хам сварил кофе только себе. Кстати, он же сварил... Ну конечно. Толик смолол себе с утра последние зерна Того Самого, настоящего, что приятель Вовка Вавилов аж из Мозамбика привез и Бирману подарил. Толик никогда гостям этот кофе не предлагал, сам только пил. Совершенно ядерный напиток. В Москве такого даже со всеми связями – и его, Бирмана, и даже самого Вавилова – днем с огнем не сыщешь. Не поставляется. Только если привезет кто из друзей...
Начиная внутренне закипать, Толик полез в настенный шкафчик, молча достал банку с растворимым, совковым, светло-коричневым порошком без вкуса и запаха, бухнул в чашку сразу две ложки, плеснул кипятку и начал остервенело размешивать чайной ложечкой упорно не желающую растворяться пыль.
Хорошее начало. Если этот артист так называемый с первых секунд знакомства умудрился ему, Толику Бирману, собаку съевшему на общении с самыми амбициозными артистами, так настроение испортить, что же будет на выезде, когда они в одной гостинице будут сутками сидеть, в одном автобусе трястись, в одном, упаси Господь, самолете с ним...
О том, что он окажется с наглым парнем в одном самолете, да еще в соседних креслах, Толику даже думать не хотелось. Пора заканчивать этот балаган. Нужно поставить наглеца на место. Показать ему, кто есть кто.
– Программа какая у тебя? – сухо спросил Бирман. Парень продолжал молча смотреть на Москва-реку. – Слышишь, артист, я к тебе обращаюсь.
– У дружка своего спроси, садюги, – не оборачиваясь, прошипел сквозь горячий кофе Леков. – Мне без разницы.
Бирман покачал головой и посмотрел на Сулима.
– Пойдем-ка в кабинет, – сказал Суля. – Поговорим. Пусть он здесь...
Толик опасливо посмотрел на стенные шкафчики, на новенький холодильник, на цветы, горшки с которыми стояли на подоконнике в опасной близости от ленинградского артиста.