Бык
Шрифт:
Снился мне путь на север,
Снилась мне гладь да тишь.
За окном пролетали желтые рапсовые поля.
— Был бы я министр сельского хозяйства, сказал бы нашим такое сеять у себя, — Гаврилов кивнул на желтое море за окном. — Толку мало, масло паршивое, но смотри как красиво.
— Тут еще солнышко нужно, а у нас места пасмурные, — Валентина подхватила
— Уже скучаешь по березкам? — Гаврилов вспомнил березовую рощу у дороги за какие-то минуты до столкновения с трактором. Восемь дней назад, а как будто очень давно, в детстве.
— Ой, не начинай, — жена вдруг выпала из легкомысленного разговора, заговорила драматично: — И что-то я не думаю, что мы вообще вернемся.
Гаврилову вдруг показалось важным сохранять веселый тон:
— Ну а что, реально, купим домик в Провансе, или прямо тот, который снимаем, в Нормандии. Я буду ходить в море за рыбой, ты выжимать масло из рапса.
— Тебе нельзя в море, у тебя ноги нет, — развеселилась Валентина.
— А ты много видела пиратов с двумя ногами?
— Слушай, малыш обкакался, — огорченно сменила тему жена. Надо опять на сервис.
— Пятьсот метров, — проехали как раз мимо указателя, — Все к вашим услугам. А можно еще раз ту же песню?
Валентина включила с начала: «Снился мне путь на север».
Припарковались. Валентина подхватила ребенка и выпорхнула из машины. В колонках звучало грустное:
В сердце немного света,
Лампочка в тридцать ватт,
Перегорит и эта,
За новой спускаться в ад.
Гаврилов вспомнил, как впервые понял, о чем эта песня — как раз когда вернулся с войны и обнаружил, что с женой лампочка перегорела, и он уехал в Москву, напился как черт, потом Спасск — ну да, спустился в ад, и оказалось, что за новой любовью, вот так-то.
Захотелось размяться, вышел из машины, и сзади окликнули:
— Салам алейкум, брат.
Он почему-то сразу все понял, и почему-то рефлекс «дерись или беги» отказал, просто обернулся — чего, мол, хотите?
Холодная сталь внизу живота, улыбающиеся восточные глаза. Нож тут же выдернули. Глаза отступили назад, Гаврилов начал оседать на дверь своей машины, где-то сбоку кто-то заголосил.
Полиция появилась быстрее, чем Валентина вернулась со станции — переодев ребенка, еще отстояла в очереди за бутылкой воды. Все сразу поняла, бросилась к мужу. Завыла.
Полицейский тронул за плечо.
— Мигранты,
Глава 43
(1920)
Еще один скомканный лист оберточной бумаги. Силуэт в буденовке, протыкающий штыком земной шар, скорчился на полу рядом с такими же измятыми пролетарием, разрывающим цепи, женщиной с лавровой ветвью, сердитым Лениным в кепочке, узбеком в тюбетейке — все не то, все не так. Может, попробовать супрематистскую композицию?
Вошла сестра, принесла чайник. Зарычал на нее — хоть бы постучалась. Потом потер рукой лоб — прости, прости.
— Я на тебя зря бросаюсь, — виновато пробормотал он, не глядя на сестру. — Сам дурак — дали месяц на работу, а я все тянул, и дотянул до последнего. Знаешь же — нравится мне здесь у вас, вот отпустят путейцы и перееду, в тот же день перееду. — Улыбнулся: Но для этого надо, чтобы товарищ Сухов завтра получил картину к третьей годовщине. Понимаешь? Ответственная работа, Ильичу послать хотят.
— Нужны Ильичу твои художества, — сестра повозила тряпкой по клеенчатому столу, подняла на него глаза — корова коровой, дура.
— Погоди, — он схватил сестру за руку. — Посмотри на меня так еще раз. Да не так же, Господи, вот снизу, исподлобья, набычься, ну. Как же я тебя люблю, сестренка моя родная, — он вскочил и закружил ее по комнате, сестра взвизгнула, потом смеясь выскочила из комнаты, а он бросился к столу.
Карандаш летал по бумажному обрывку. Эскиз готов, и можно рискнуть.
— Мне бы чаю еще, покрепче, — проорал он, просовываясь в комнату к сестре. — Работать буду до утра. Христа ради, не мешай.
Драгоценный холст расстелен на полу. Просил полтора на полтора, дали метр на метр двадцать, но ведь и красок не так много, и взять негде. Зажал зубами кисть, взглядом измерил полотно. Поехали, с Богом.
Утром в комнату постучали, и, не дождавшись ответа, вошел высокий, улыбчивый, небритый, белая гимнастерка и белая солдатская фуражка. Художник спал на полу, вошедший потянул его двумя пальцами за нос и засмеялся, услышав ответное фырканье.
— С добрым утром, милостивый государь, — строго поприветствовал его гость.
— Товарищ Сухов, — поморгал, потом распахнул глаза — все, проснулся. Но гость на него уже не смотрел.
— Это что же такое? Как будто бык, — недоуменно произнес Сухов.
— Так точно, бык. Мой, так сказать, опус магнум, прошу любить и жаловать, Ильич оценит.
Еще более недоуменный взгляд.
— Погоди, это на том самом холсте? Ты соображаешь вообще? Я поверить не могу. Холст испортил и, значит, картину не сделал.