Бык

Кашин Олег Владимирович

Оба уткнулись в свои ноутбуки. Вася писал текст, Вадим грузил видео — бэзэ, ролик без звука для дневного выпуска. Пояснил еще по дороге, что стендап подснимет к вечеру, наверняка будет еще что добавить.

— Напомни, ты для какой газеты сейчас?

Вася опасливо посмотрел на собеседника, мысленно проговаривая его замысловатую фамилию; боясь прослыть антисемитом, он так осторожно разговаривал с евреями, что они в итоге, как правило, на него косились — понятно, что-то темнит, наверняка фашист.

— Вообще называется «Спутник и погром», но это не то, что ты подумал, —

начал он медленно, как будто пробуя на вес каждый звук. — Идея была такая, что вот, два самых известных русских слова, которые знает весь мир. То есть ресурс, конечно, националистический, но…

Вадим почему-то захохотал:

— А если я сейчас начну оправдываться, типа ну да, работаю на НТВ, но ты не подумай, ага. Ну что это такое. Я считаю, что главное чтобы человек был хороший, а работа это работа, надо отделять. Что вообще думаешь, присоединят или Абхазию сделают?

— Я вообще ехал смотреть, как Путин их сливает, — Вася отхлебнул из трубочки украинскую кока-колу, — а теперь такое ощущение, что прямо присоединит, Абхазию народ не оценит. Народ уже уверен, что присоединился к России, вчера на площади — да ты сам видел.

— Видел, — кивнул Вадим.

— Но заметил, что радуются преимущественно тетки? — Вася закрыл ноутбук, потом открыл заново. Я вчера видео снимал, могу тебе скинуть, прямо железно — если пара, то мужик молчит, а жена орет «Россия, Россия».

— А я же тоже снимал, и у меня тоже одни тетки, — Вадим помолчал. — Думаешь, будет война?

— Ой, да какая война, Путин боится такого, это ж санкции, изоляция, может, и активы на Западе заморозят — нереально. Я и про Крым не понимаю, как Запад на это согласился, да и Киев, а явно же согласились — и риторика вялая, и армия украинская, ну ты видел, не выходит из частей, сдалась.

— Так-то да, но мне что-то не верится, что можно вот так начать исправлять девяносто первый год и остановиться на Крыме. Аппетит приходит ты знаешь когда. Кстати, а вот ты бы — что вернул кроме Крыма. Северный Казахстан? Белоруссию?

И удивительное свойство таких разговоров — вроде и понарошку все, но как будто что-то срабатывает в голове, как будто действительно это ты, вот конкретный Вася, сидя за этим столом с варениками, садишься над картой и делишь мир. И глаза начинают хищно блестеть, и голос чуть меняется.

— Не, ну понятно, Одесса там, Харьков, Киев не, Киев уже совсем не наш. Но вообще территории дело такое — Крым наш, а Калуга наш или там Екатеринбург? Русский человек нигде не хозяин, вот наша беда. А если о чем-то мечтать, то не только ведь о территориях, — голос стал мечтательный, как в кино. — Вот скажи мне, где самая большая в мире коллекция русского авангарда?

— Неужели в Киеве? — Вадим понимал, что ответ будет неожиданным и с намеком на экспансию, но угадать не смог.

— Ну нет, в Питере, — Вася был рад, что знает об искусстве больше, чем интеллигентный еврей, — в Русском. А на втором месте ты ни за что не угадаешь. Узбекистан!

— Как это Узбекистан, откуда? — Вадим действительно удивился.

— А вот. Это когда еще с формалистами боролись, там директором музея был какой-то ссыльный,

что ли, художник, и вот он прямо по баракам и коммуналкам или даже по помойкам все собирал — никому же не нужно было, даже Малевич никого не интересовал. Вот, и этот чел там целый музей устроил. Сам умер давно, а узбекам куда это девать? Я вообще думаю, что завтра там талибы будут или ИГИЛ, и просто пожгут все музеи, типа харам. А это блин, реально сокровищница русского искусства, и я бы ее, кроме шуток, уже сейчас бы у узбеков или выкупил, или выменял на что-нибудь. Наверняка в Эрмитаже или где есть какие-нибудь сокровища Тамерлана — вот их узбекам отдать, а нам картины.

— Или высадить роту спецназа да просто выкрасть, — предложил Вадим. Попросили счет, пошли дальше смотреть на аннексию.

Глава 51

Мама опять заехала, и Валентина даже улыбнулась, открывая ей, но родного человека разве обманешь?

— Опять лежишь, — строго сказала Катерина Тихоновна, проходя в комнату. — Депрессия у тебя, и ладно, к врачу не надо, я сама не верю в терапию, но хотя бы поделай что-нибудь — ну вот Игорешины вещи пора уже разобрать, что-то выбросить, что-то отдать. Можешь дать мне его ключ, я сама приду, когда тебя не будет, заодно приберусь, вон пылью все заросло.

Валентина молчала.

— Кстати, когда тебя не будет? — не сдавалась мама. — Отпуск, может, уже и заканчивать пора, работа лучший терапевт, закрутишься и пройдет. Я же вчера в музей заходила, именно посмотреть, как там без тебя. Веришь — плохо! Только школьники с экскурсиями и ходят, народу почти нет. Даже у «Быка» люди не толпятся, мимо проходят, неинтересно им быка смотреть. Ты смеешься, — Валентина не смеялась, — а это ведь влияет на атмосферу, когда в музее знают, что директор в лежку лежит.

— Мама, — в принципе с родителями, и с мамой прежде всего, можно разговаривать, пользуясь только одним словом, меняя только интонацию. Но сегодня это у Валентины, кажется, не вышло.

— А что мама? Я все понимаю, и ты знаешь, я всегда за тебя, твой лучший друг, но это ведь даже уже не траур, это паралич. Так нельзя. О Пете подумай, да и о себе, и ну-ка ну-ка, дыхни — ты пила? А нельзя же, алкоголь это депрессант.

Валентина еще раз вздохнула. В невынесенном мусорном ведре действительно лежали две пустые винные бутылки, вчерашняя и позавчерашняя. Завтра Валентина планировала добавить к ним сегодняшнюю.

— Ну Валечка, — мама положила руки ей на плечи. — Я же не говорю тебе срочно нового мужа искать или еще что-то. Все понимаю, Игорь был хороший. Но был, был. А теперь осталась ты. Надо жить.

— Мамочка, — верный признак того, что Валентина злится. — Давай так. Я тебе сейчас все объясню, и ты больше со мной не будешь выяснять отношения, — мама напряглась. — На работу я выйду. О Петечке забочусь. Вина пью не больше, чем с Игорем. Депрессии нет, настроение хорошее. Но депрессия будет, если я не узнаю, кто Игоря убил, или если узнаю, но окажется, что у убийцы все хорошо, и что он живет счастливо.