Бык
Шрифт:
— Только если знаете район, я тут впервые, по координатам добирался, здесь у меня никого нет, а дед вообще без могилы, я еще в российские времена ездил искал — лесом все заросло, ничего не осталось.
— Я на машине, поехали в центр, ирландский паб знаете на Пролетарке? Вот там можно присесть.
Отделились от толпы и поехали. Больше ничего интересного — напились, объявили себя лучшими друзьями, генерал уехал на такси, Капуста пошел домой пешком, такой день.
Глава 46
(1991)
Массивный
— Шухрат, тебе не надо? От трудящихся, — Ислам Абдуганиевич усмехнулся, протянул камень гостю, тот взял в руки, зачем-то понюхал.
— Да выброси ты его, не нужна такая память, проехали, — гость сбросил узорчатые туфли, вытянул тощие ноги под столом, посмотрел на президента.
— Тут главное понять, что новая жизнь началась, новая эра, и не надо оглядываться назад, что было, то было. Нет теперь над тобой никакой Москвы, ты самый главный, падишах, — улыбнулся широко, смотрит пристально в глаза, умеет так смотреть по-особенному, человек-рентген, мудрец.
— Москвы нет, — согласился президент. — Хорошие новости ты слышал, наверное — я амнистию подписал, Усманхождаева выпустил, Худайбердыев на свободе, еще человек шестьдесят. Гдлян дел наделал, но это тоже в прошлом, и не повторится.
— Хорошо, хорошо, — покивал гость. — Усманхождаев ко мне сегодня на базар приходил, не узнать его, тюрьма потрепала человека, хотя всего два года. Я двенадцать сидел, хотя чего мериться, у каждого своя мера.
— Всех к тебе тянет, дорогой Шухрат, — президент тоже улыбнулся. — Уважает тебя народ, ценит.
— Народ себя должен ценить, а мы с тобой — плоть от плоти народа, — лепешечник чуть закатил глаза.
— Бедный у нас народ, и республика бедная, — президент продолжал улыбаться, но уже грустно, почти обреченно. — Хлеба до конца зимы может не хватить, Казахстан пшеницы поставил в долг, а платить нечем. Золотодобыча просела, хлопок остался неликвидный, валюты нет вообще. Но знаешь, изыскиваем ресурсы. После новогодних ждем экспертов из Лондона, аукционный дом «Сотбис», знаешь?
— Гробницу Рашидова продавать собрался? — Шухрат коротко хохотнул, потом сразу посерьезнел. — Нет, скажи, что продаешь?
— Картины, — тоже серьезно сказал президент. — У нас в художественном музее скопилось, не соврать, несколько сотен русских картин двадцатых-тридцатых годов. Нам они ни к чему, а на Западе сейчас это ценят. Русский авангард, все дела. Миллионов на сто рассчитываю, долларов. Республике это здорово поможет.
— Послушай, — лепешечник наклонился к президенту, смотрит прямо в глаза. — Сто миллионов не обещаю, но пятьдесят я тебе завтра найду, поспрашиваю людей, никто не откажет. Народ у нас бедный, но и богатый тоже, сидят, как кобры над золотом, да ты и сам это прекрасно знаешь. А картины побереги, пригодятся тебе еще. Научись быть хозяином, здесь все теперь твое, а свое надо беречь. Смотри-ка, партию распустил, а сам ведь большевиком остался. Помнишь же, как они Эрмитаж распродавали при Сталине, Рубенсов, Рафаэлей, Рембрандтов, — в устах старика
— Но это же не Рубенсы, — президент даже растерялся. — Чепуха какая-то, не понимаю я это. Вот, скажем, «Бык» — ты представляешь, там вместо глаз две дырки, смотреть страшно. А музейщики говорят шедевр. Знаем мы эти шедевры, зачем их беречь.
— «Быка» я, допустим, видел, — строго ответил старик. — Хороший бык, не отдавай никому, сам мне потом спасибо скажешь, он еще тебе удачу принесет.
— Спасибо я тебе и сейчас сказать могу, — взгляд президента стал вдруг задумчивым. — Так ты говоришь, пятьдесят миллионов сможешь достать? Кредит международного лепешечного фонда, да? Ну договорились тогда, а картины я обещаю тебе не трогать, ты мудрый, ты в этом лучше меня разбираешься.
Старик сунул ноги в туфли — договорились, да, а мне на базар пора.
Глава 47
Разрисованный полевыми цветами рельсобус остановился на Торфопродукте, на пустой перрон шагнул длинноволосый тинейджер с серьгой, торчащей из-под огромных наушников. Покрутил головой, отца на перроне нет, еще раз огляделся, вытащил телефон. В трубке сразу дали отбой, но в окне станционной кофейни показался Лысенко — по гражданке, немного нелепый в этом худи, и сын поморщился — бумеры, что с них взять.
— Давай, сынок, пока кофейку, не спешим же, — генерал обнимал сына, тот чуть съеживался, стесняясь, потом снял наушники:
— Ну пап, у меня еще дела в городе, давай без кофе.
— Я с собой тогда, прости, похмелье, вчера надрался с одним полицейским, мировой мужик.
— Ты еще и мусорнулся, значит, — сын неуверенно засмеялся. Отец потрепал его по длинным волосам, подхватил картонный стаканчик, отпил.
— Полицию нашу уважаем, прошло время ментов, да и повод был, ты знаешь.
— Поминали, — кивнул сын.
— И с тобой сейчас помянем, пошли, — из кофейни вышли на стоянку такси, стояла одна свободная машина, Лысенко нагнулся к водителю — до часовни, подождать и обратно, — таксист ответил жестом — мол, все по счетчику. Поехали.
Узкая асфальтированная дорога петляла среди деревьев, лес шумел как будто торжественно, и солнечный свет полосками то проникал в машину, то исчезал. Лысенко щурил глаза, молчали.
— Ждать-то долго? — дорога закончилась небольшой площадкой, рядом вытоптанный газон с тремя столами для пикников, зеленый информационный щит — на нем большими буквами «Деревня Голое, XVII век», несколько фотографий и картин.
— Да недолго, главное не бросай нас тут, — Лысенко вышел из машины, увлек за собой сына.
По газону прошли к часовне. Невысокая, серая — голый бетон, непривычно, но эффектно, — и позолоченный купол, надвратная икона Василия Великого.
— Помнишь же, приезжали сюда, когда ты маленький был, — генерал вздохнул, сжал плечо сына. — Дремучий лес был. Я бы сам не догадался, а Гаврилов был молодец мужик, и деньги нашел, и архитектора. Епископ освящал, народу было знаешь сколько. Могилу только не нашли, но, — обвел рукой опушку, — все равно где-то здесь твой прадед и похоронен, я чувствую.