Бык
Шрифт:
— Сиди, еще не оно, — Лысенко достал сигареты, закурил, смотрел по сторонам — ни души, и поездов нет, вообще ничего и никого. — Это станция Торфопродукт, здесь раньше торф добывали, знаешь?
Сын из-за опущенного стекла мотнул головой.
— Это на болотах добывают такой, что ли, мягкий уголь, неплохое топливо. Не нефть, конечно, но дом отапливать или котельную небольшую — нормально. В лесных краях такое любят. И, значит, здесь были торфяные разработки, сейчас их забросили, и станция стала не нужна, вот так-то.
— И это был
— Насчет буфета врать не буду, не знаю, — отец выбросил окурок, затоптал. — Милиция точно здесь сидела, значит, камера была для хулиганов и для антисоветского элемента (неважно). А теперь видишь, ничего.
Закурил вторую. Еще помолчали.
— Пап, — Лысенко оглянулся на сына. — А ты Украину бомбил?
Неожиданный вопрос, острый.
— Да ты знаешь, я еще в молодости отбомбился, — и уточнил: В Чечне. Во вторую кампанию. А ты почему спрашиваешь?
— Да училка. Спросила вчера, у кого батя родину защищает. Человек семь встало, и я тоже, а она мне — ну у тебя-то отец не на СВО, здесь сидит, в области? А я говорю — он ракетчик, и если надо, он из нашей области и по Америке ударит, правильно?
Лысенко серьезно посмотрел на сына.
— Передай училке, что Лысенко украинская фамилия, и — хотя знаешь, ничего ей не передавай, просто сам знай. Эта херня ведь однажды закончится, скоро или нескоро. И всем будет стыдно, вообще всем.
— И мне? — глаза сына стали как будто больше.
— Вот я не знаю, — отвернулся отец. Неприятный разговор, тяжелый, да еще и с ребенком — зачем? А все училка, сучка. Ладно. Достал телефон, сверился с координатами джи-пи-эс, которые заранее выяснил у геодезистов, серьезно подошел к поездке, шутка ли — впервые в родные места, которых никогда не видел. Судьба — определили служить в те же края, где рос отец, где умер и похоронен дед. Если удастся отыскать могилу — большое дело будет. Но Лысенко слабо себе представлял, как искать кладбище, в каком оно состоянии.
— Ладно, — повторил уже вслух; сел за руль, снова завел машину. — Нам налево и еще два с половиной километра, по прямой. Машина фырча свернула на проселок, подвеска заскрипела, но нежилое бездорожье выдержала с честью. Дороги почти нет, но хотя бы сухо, не в чем вязнуть. Подпрыгивая, ехали, не застревая — да близко, меньше десяти минут. Затормозил.
— Черт, а, — оглянулся на сына, виновато улыбнулся. — Проскочили. Ты деревню не видел? — сын мотнул головой. — Вот и я не видел. А она есть, как тот кролик.
Внедорожник притормозил у заброшенного станционного здания.
Чуть сдал задом, не выпуская из рук телефона.
—
Деревню Голое полностью поглотил лес, кустарники, даже деревья, и самая мерзость — сухой борщевик в человеческий рост, подполковник коснулся рукой стебля, вспомнил, что можно обжечься, руку отдернул, хотя ничего не почувствовал.
— Смотри.
Колючий куст торчал из посеревшего прямого угла — это уже не природа, это доски, тонкие, изъеденные какими-то жуками, но даже не сгнившие, крепкие. Фундамент. Ребенок завороженно смотрел вниз.
— Это был дом, наш? — подполковник обнял сына.
— А я не знаю, малыш, — вздохнул. — Деревня совсем небольшая была, но который из домов чей — да кто ж теперь разберет. Вон смотри, еще кусок дома — показал рукой, там тоже был уголок вросшего в землю деревянного фундамента.
— Дед, твой прадед, был художник, ты знаешь, — подполковник еще раз вздохнул. — Очень талантливый, мог стать знаменитым. Но судьба, — наклонился, потрогал доски рукой. — Пришлось уехать в деревню, рисовать перестал. А умер, когда мой папа, твой дедушка, в армии служил, далеко на севере. Он даже проститься не смог.
— А почему перестал рисовать? — мальчику было интересно, смотрел на отца, на лице волнение.
— А я сам не знаю, — отец вздохнул. — Честно говоря, думаю, в деревне кто рисует, того вроде как дурачком считали. В деревне надо пахать, или за стадом ходить. Или колодцы рыть, что-нибудь такое.
— А дедушка что делал? Рыл колодцы?
— Прадедушка. Нет, он был маляр. Красил дома, сараи всякие. Ты знаешь, что если корове ее домик покрасить в зеленое, она будет думать, что вокруг трава, и молока будет больше давать. Так что маляр в деревне — большой человек.
— То есть прадедушка остался художником, даже когда перестал рисовать? — спросил мальчик. Подполковник вдруг понял, что в глазах стоят слезы, а говорить он не может. Сглотнул, наклонился, вытер глаза.
— Конечно, остался художником. Нельзя перестать быть художником, никогда.
Они еще чуть побродили по лесу, но кладбища не нашли. Могилу Василия-Евгения Лысенко навсегда поглотил лес.
Глава 36
У Капусты зазвонил мобильный. Определился номер — самый неприятный, генеральный прокурор. Вздохнул, нажал на зеленую кнопку, алло.
— Детектив-инспектор? — по тону не разберешь, отчитывать собрался или хвалить. — Хочу узнать, что у вас по делу Гаврилова. Знаете же, особый контроль, президент интересуется. Доложите коротенько.
— Работаем, Альберт Михайлович, — Капуста сел на стул, снял под столом кроссовки. — Отрабатываем фермера на всякий случай, но он, похоже не соврал. Купюрами тоже занимаемся, пока от банков ничего. Ребята опрашивают узбекскую диаспору, если те узбеки местные, диаспора отпираться не будет, взаимодействие у нас хорошо поставлено.