Бык
Шрифт:
— Погоди, — голос матери стал откровенно испуганным. — Ты, что ли, убийц собралась искать? Чтобы Петенька сиротой остался, и чтобы мне без тебя только ложиться и умирать?
И на это уже у Валентины ответа не было. Соврав что-то про полицейского инспектора, который обещал не оставить дело Гаврилова и рано или поздно обнаружить убийц, даже если они уехали из Франции хоть бы и в Америку, Валентина проводила женщину к внуку, сама пошла заваривать чай — ну да, план ее был пока на том же уровне, что и тогда с Гавриловым в Париже, идей нет, но наверняка придут. Думала даже вернуться к варианту с выходом на западную прессу, все рассказать журналистам и про картину, и про узбеков-похитителей со слов мужа, но тогда-то цель была отпугнуть идущих по следу киллеров, а теперь-то
Сели с мамой за стол, включили телевизор, обе не в духе, но люди-то родные.
Глава 52
(1995)
Коричневое сухое растрескавшееся поле уходило за горизонт, и как тракторы на распашке — ржавые рыбацкие шхуны. Американец открыл рот, смотрел вдаль.
— Честно говоря, — переводчик из посольства жарко дышал в ухо, ростом пониже гостя, вставал на цыпочки. — Лодки оставили специально, так бы их на металл давно растащили, но лично президент сказал оставить, чтобы нагляднее было, и за порядком следит даже не полиция, а сами местные гангстеры, у них с властями своего рода альянс.
— Боже мой, Боже мой, — только и повторял гость. Переводчика он, кажется, не слушал, — Неужели это морское дно?
— Двадцать лет назад еще было море, да, — подтвердил переводчик. — Ушло, и рыбаки поумирали, одни только лодки и остались.
Американец вздохнул. С президентом они общего языка не нашли, узбекский лидер не понимал, о чем говорит вице-президент США, а тот ни о чем другом не хотел, и все три часа первой встречи говорил об углеродном следе, о том, что среднегодовая температура повышается ежегодно, на севере тают льды, и однажды наступит время, когда жара круглый год будет стоять в нынешних умеренных широтах, а Центральная Азия станет вообще непригодна для жизни. Президент спросил, слышал ли американец о проекте поворота сибирских рек — конечно, не слышал, — и узбек оживился, стал вспоминать свернутый когда-то Горбачевым план, очевидно, полагая, что нынешние российские власти привыкли прислушиваться к рекомендациям американских партнеров, и если вице-президент с экологических позиций расскажет об этом Ельцину, то к повороту рек можно будет вернуться, идея-то была прекрасная, а те деревни в Сибири, защита которых в свое время и стала решающим аргументом в пользу отказа от проекта, теперь все равно вымерли, стоят брошенные, защищать уже нечего. Но американец если о чем не знает, то это ему и не интересно, про реки вежливо покивал и снова продолжил — глобальное потепление, глобальное потепление.
Президент — ждал в гости Клинтона, а тот прислал своего вице, человечка, может, и перспективного, молодого, такой весь из себя отличник из Теннесси, мажор с самоощущением бунтаря, но не то чтобы ограниченный — скорее узкий специалист, всю карьеру построил на экологических делах. Понятно, что Узбекистан страна маленькая, новая и далекая от американских берегов, может быть, президенту США в такие края и не по чину. Но все равно обидно! С Клинтоном можно было обо всем — о региональной безопасности, о России, о хлопке, о газе, о студенческом обмене, да даже о натовской базе у афганских границ, это вообще беспроигрышная идея. А у этого только экология на уме, ну и что же — у нас тоже есть экология, давай отменим лекцию в Ташкенте, езжай на Арал, не пожалеешь. Дал ему вертолет и премьера в сопровождающие; американские безопасники очень ворчали, нельзя на чужих вертолетах летать, но вице-президенту как будто даже нравилось с ними спорить, и если он и колебался, лететь или нет, то недовольство охраны только подстегнуло его азарт — ну и в самом деле, где он еще увидит высохшее море.
И вице-президент бродил теперь по растрескавшемуся морскому дну, качал головой, о чем-то спрашивал переводчика. Премьер ждал в стороне, хмурясь, смотрел издалека на американца. Тот наконец подошел к нему — ну что, спасибо, не ожидал такого, как
При слове «культура» узбекский премьер оживился, повернулся к переводчику:
— Скажите ему, что в городе с советских времен сохранился интересный музей самобытного местного искусства, есть также несколько работ русских авангардистов, специалисты хвалят.
Вроде и не очень завлекательно сказал, но вице-президент оживился — в самом деле, давайте сходим в музей.
Зашли всей делегацией, побрели по пустым залам. Американца заинтересовало свадебное монисто каракалпакской девушки — как мило, ожерелье из денег. К коврикам отнесся спокойно, хотя вежливо сказал, что этника снова входит в моду, и если производство сохранилось, ковриками можно будет торговать даже в Америке, американцы ценят хороший дизайн. В первый зал с картинами заходили уже уставшие, да и охранник уже посматривал на часы — запланированное время визита истекало. Не снижая скорости, двинулись вдоль стен, но вице-президент вдруг остановился — мол, можете подождать меня у выхода, я бы хотел повнимательнее все осмотреть. Застрял больше чем на час.
Выходил потрясенный. Боже мой, Боже мой, — с той же интонацией, что и при виде сухого моря. Спасибо, господа, это море и этот музей стали главными впечатлениями моей жизни. Почему в Америке никто не знает об этой экологической беде и о невероятной коллекции, которую собрал Игорь, Игорь, — пощелкал пальцами, но фамилия основателя музея вылетела из головы и у премьера, ладно.
— Я вам обещаю, что вернусь, — взволнованно говорил американец. — Думаю, и президент однажды приедет, я расскажу ему обо всем, что здесь увидел. Спасибо.
Вернулись в Ташкент. Улетать американец собирался в ночь, последним пунктом программы визита шел неформальный ужин с президентом Узбекистана.
— Я думал, — сказал ему американец, — что высохшее море станет самым сильным впечатлением от этой поездки, даже, может быть, самым сильным впечатлением в моей жизни. Но потом я увидел эту коллекцию русского левого искусства. Как вам удалось заполучить ее? Она достойна лучших музеев мира.
Узбекский президент улыбнулся довольно — ну хоть будет знать теперь этот экологический задавака, что такое Узбекистан.
— Скажите, — продолжал американец. — Вы продаете картины из этого музея? Думаю, выручка от одного или двух полотен позволила бы вашей администрации провести в здании музея ремонт. Между прочим, меня поразил контраст между самой коллекцией и зданием, в котором она ютится — такие шедевры заслуживают лучших условий.
Узбек молчал, внимательно смотрел на гостя — что тот еще скажет?
— Я бы купил у вас хотя бы то полотно с быком, вы понимаете, о чем я говорю. Я стоял в этом музее, смотрел в глаза быка, и они напоминали мне о том, как хрупка наша планета, как легко потерять ее. Гибель человечества в глазах быка. Это ведь Зевса художник имел в виду? Зевса, готового наказать человечество за то, что не сберегло Землю. Если вы продадите «Быка», у музея будут деньги на ремонт, а я отдам картину в Национальную галерею в Вашингтоне. Поверьте, она покорит мир.
Президент молчал. Был бы перед ним Клинтон, отдал бы ему «Быка» не раздумывая, а этот — ну какой от него толк? Вспомнил разговор с дедушкой Шухратом. Расправил плечи.
— Знаете, господин вице-президент. Я же довольно долго был в коммунистической партии, сделал там карьеру, — американец кивнул. — И я помню, как коммунисты, желая собрать побольше денег на новые заводы, продавали вашим предшественникам, американским в том числе политикам, дипломатам, шедевры из коллекций крупнейших музеев России. Рембрандта даже продавали. Ван Гога еще, кажется. Денег заработали, построили заводы — так и стоят они теперь заброшенные и ржавые в Сибири, на Урале, на Украине. А картины уже не вернутся, и потомки проклинают тех, кто их продал. Так что нет, простите, мы в Узбекистане умеем извлекать уроки из прошлого. Приезжайте, смотрите, а покупать — нет, наше достояние не продается.