Бык
Шрифт:
— Погоди, не так быстро. У него же жена директор музея, ты с ней тогда, что ли, картину менял, она знает?
— Нет, не с ней. Тут мне твои коллеги, — легкий скользящий жест двумя пальцами по плечу, погладил невидимый погон. — конечно, помогли, без шума и пыли, ночью. С ними пришлось поделиться, но они люди надежные, сам знаешь.
Епископ кивнул.
— И узбеки ничего не заподозрили.
— Ничего. Ну то есть если парня выпустили, значит, они всем довольны.
— Пока довольны, они ведь тоже не дураки, проверят, наверное. Рынок искусства, я тебе скажу, это река с пираньями, там доверия вообще
— Да я не то чтобы боюсь, просто сам хотел бы забыть, — президент виновато улыбнулся. — Потом, может быть, соберусь с духом и назову, а так — ну, серьезный человек, из бывших федералов, я ему кое-чем обязан, даже безотносительно денег. За границей давно, уехал сразу после похорон Путина, вышел в кэш. Но искусство ценит, — еще одна виноватая улыбка.
— Ну хорошо, — епископ обтер бороду тыльной стороной ладони. — Тебе-то, я правильно понимаю, кроме Бога бояться некого? А Гаврилову твоему да, не повезло. Убьют они его, тут и к бабке не ходи.
— Тоже думаю, что убьют. Это и будет мой грех.
— Да брось. Не убьют его — убьют тебя. Шестая заповедь очень гибкая на самом деле. Иногда, чтобы кого-то не убить, надо кого-то и убить, понимаешь?
Президент понял, что это что-то очень циничное и не вполне христианское, но кивнул — владыке виднее.
— Вот пусть его и убивают, и за тобой греха нет.
Помолчали. Наконец президент сформулировал:
— Ты со мной как к с разбойником. Но я не обижаюсь — на Руси-то разбойников всегда любили, не худший вариант, — ответом стали удивленные глаза епископа:
— Скажешь тоже. Уж поверь, разбойников я в жизни насмотрелся, и в погонах, и без оных. Ты на них не похож, да ну что ты — ты же спортсмен. У нас часто путают спортсменов и разбойников, но природа у вас разная, разное целеполагание. Спортсмен, даже когда убивать идет, думает о победе. А разбойник ни о чем не думает, у него душа черная. А я-то твою душу давно рассмотрел — она, ну, пусть не белая. Золотая, может? (и сам подумал — что я несу, что я несу, фарисей).
Помолчал, потом добавил:
— А быка ты правильно сплавил, ты же понимаешь, что это художник сатану нарисовал? А сатана лучше фальшивый, чем настоящий, — и засмеялся.
Только сейчас президент вспомнил о бутылках и фруктах, сделал приглашающий жест рукой, сам налил обоим, выпили, заговорили уже о другом, про Гаврилова больше сказать нечего.
Глава 40
В Париже ночевать не планировали, но на пересадке в Кенигсберге парижский рейс обидно задержали, прилетели поздно, и ехать в ночь не хотелось даже Гаврилову. Остановились в дешевом «Ибисе» окнами на Эйфелеву башню над какими-то крышами — капля романтики в предложенных условиях, ну и подземная парковка для арендной машины тоже не лишняя, в таких городах парковаться замучаешься. Младенец задремал (и давайте скажем наконец, что зовут его Петечка, а то нехорошо получается, когда как будто имени у человека нет), и только тут, уже к полуночи неожиданно нервного дня, Валентина посмотрела мужу в глаза и как-то даже слишком спокойно сказала:
— А теперь объясни мне, от чего мы бежим и насколько это опасно.
Взял ее за плечи,
— Да ну что ты, я же говорил — отдохнуть, даже руку подлечить, я неделю света белого не видел, не знал, вернусь ли живым, ты чего?
— Я-то ничего, а ты билеты взял, меня даже не спросив, к маме не дал заехать, и на себя посмотри — ты отдыхающий? Лица на тебе нет, оглядываешься то и дело, в Кенигсберге сидел, тебя дрожь била, ты сам не заметил?
Он вздохнул.
— Когда я научусь тебе врать, это будет конец света. — Ладно, слушай. Узбекам я отдал фальшивую картину. Я не знаю, откуда она у тебя в музее, и куда делась настоящая, тоже не знаю. Кого не подозреваю — тебя. Ну и себя тоже, если что. Такие дела.
Потрясенная Валентина молчала. Он тоже молчал, но растерянно. Первой заговорила она.
— А ты хотя бы понимаешь, что это за узбеки? Бандиты, спецура или олигарх какой-нибудь?
Пожал плечами:
— Я сначала вообще подумал, что они наши местные, у нас же их тоже полно. Может, на условного Якубова работают, я не знаю. А потом старший, Ибрагим, что-то сказал про Ташкент, ну и как-то вообще по каким-то репликам, по всему чувствовалось, что залетные. Но вообще откуда угодно могли быть. Из Москвы?
— Я не спрашиваю, откуда они, я спрашиваю, насколько опасные.
– А теперь объясни мне, от чего мы бежим и насколько это опасно.
— Ну вот ты знаешь, если люди аварию организовали и человека похитили, наверное, и убить могут. Но при этом Ибрагим произвел впечатление человека думающего, не робота, то есть моя надежда на то, что они догадаются, что я ни при чем. Они ведь, я забыл сказать, хотели тебе вечером копию принести, а назавтра от тебя получить подлинник, но я им сказал, чтобы сами его из рамы вынули — именно чтобы у них не было подозрения, что кто-то сейчас мог картину подменить.
— Хорошо, и как с твоей надеждой сочетается то, что мы вот так сбежали? Нельзя же будет вечно бегать, да и выследить нас не проблема, ты же понимаешь.
— Я не знаю. Ну вот еще одна надежда — что в первый день они рвут и мечут, во второй уже поспокойнее, а через неделю — да черт с ним. Со мной то есть.
— Какая-то слабенькая надежда, не находишь? — снова на него посмотрела, и взгляд уже как будто незнакомый, изучающий. — И главное — мы же не знаем, кто этого Ибрагима к тебе прислал. Может, главный у них не узбек, а какой-нибудь наш головорез.
— Или араб богатый, да. А арабу вот делать нечего, как за нами гоняться или киллеров подсылать.
— Но это ведь не дело. Ты понимаешь, что это не дело? Тебя могут убить, меня, ребенка. Вероятность даже маленькая — это все равно ужас. Ужас ужасный. И вот скажи мне теперь, что делать. Что я должна делать?
— Можем разделиться, — Гаврилов вспотел. — Если они реально будут охотиться, то за мной, не за вами.
— Почему не за нами? Картину я отдала, я директор музея, ты у них прикованный лежал, ты вне подозрений. Меня они убьют, — она вдруг заплакала.