Боль
Шрифт:
Груду больших камней, где он скрывался накануне, застилает туман. Валуны стоят неподвижно, словно статуи, на выбоинах и зубцах играют рассветные лучи. Приблизившись к камням, Матео взбирается на самый высокий из них и устраивается на одном из ровных склонов, чтобы смотреть на морскую гладь и следить взглядом за береговой линией в туманной дали. За его спиной возвышается дом, надежный и крепкий; его выбеленные стены напоминают призраков на фоне черного очертания гор. Он вдыхает полной грудью холодный соленый воздух и наблюдает за тем, как золотистые лучи рассыпаются по поверхности воды, а утренний багровый
Вскоре чайки начинают кружить над вершиной утеса, нарушая тишину своими пронзительными, горестными криками, однако Матео слышит еще один звук — доносящийся снизу шорох. Он замирает, ожидая увидеть какое-нибудь животное, но слышит лишь тяжелое дыхание, а следом над камнем появляется голова и плечи Лолы — девушка подтягивается, ловко упираясь ногами.
Он протягивает ей руку и помогает взобраться.
— Как ты узнала, что я здесь?
Ее лицо раскраснелось от напряжения; она вытирает ладони о джинсы, а после, отворачиваясь, указывает на дом вдалеке.
— Увидела тебя из окна.
— А-а.
Лола усаживается на землю рядом с ним, подтягивает к себе колени, складывая на них руки, и поворачивается лицом к восходящему солнцу. Россыпь веснушек усеивает ее скулы, кожа на носу и лбу розовая от загара. Солнечные лучи омывают ее лицо, погружая остальную часть тела в тень; она ежится под порывами усиливающегося ветра, и ее растрепанные золотисто-каштановые локоны развеваются за спиной.
— Хочешь мою толстовку?
— Тогда ты замерзнешь.
— Не замерзну, — врет Матео, затем стягивает с себя кофту и накидывает ей на плечи. — Так лучше?
— Да, спасибо.
Повисает тягостное молчание, словно наползающий с моря синий туман. Крики чаек над головой, похожие на плач, не смолкают; ребята сидят молча, кажется, целую вечность. Матео поглядывает на сгорбившуюся фигурку Лолы, ему невыносимо хочется обнять ее за плечи, придвинуться к ней и прижать к себе, но он не осмеливается это сделать. Боль в его душе настолько велика, что заполняет огромную пустоту между ними, поднимаясь к небу и простираясь до самого горизонта.
— Ты пришел сюда побыть один? — тихо спрашивает Лола, ее слабый голос заглушает ветер.
— Да… То есть, нет.
— Тогда я пойду. — Она уже начинает подниматься. — Я лишь хотела убедиться, что c тобой все в порядке.
— Лола, не уходи. — Он тянется к ней в попытке ее остановить, касается теплой
— Так ты? — начинает она и кладет подбородок на скрещенные руки, по-прежнему не глядя в его сторону. — Ты в порядке?
Тишина. Матео не знает, как ответить: хочет рассказать ей правду, но, как обычно, не находит слов. Через мгновение она все-таки смотрит на него, устроив голову на сложенных руках.
— Нет. — Он легонько улыбается ей, чтобы скрыть дрожь в голосе, но она не отвечает ему взаимностью. Матео улавливает грусть в выражении лица Лолы, боль и тревогу — во взгляде, ее зеленые глаза с золотистыми крапинками широко распахнуты. От ласкового прикосновения ее руки он пугается, и ему ничего не остается, кроме как быстро отшатнуться. Только бы не видеть обиду на ее лице, он отворачивается к морю.
— Ты все еще злишься, что я рассказала им? Даже после нашего вчерашнего разговора?
В попытке сохранить спокойствие он делает долгий вдох, до отказа наполняя легкие воздухом, и медленно выдыхает. Затем качает головой.
— Нет? — с недоверием в голосе спрашивает Лола.
— Нет. — Это слово он произносит шепотом, а потому не уверен, слышала ли она его ответ; его взгляд прикован к горизонту — к неровной золотистой линии, где утреннее солнце впервые касается моря. В его груди набухает нечто тяжелое и массивное, и он, часто моргая, вновь глубоко вздыхает и пытается его подавить.
— Тогда почему ты не даешь мне взять тебя за руку?
«Потому что в этом случае я окончательно расклеюсь».
Матео сглатывает ком в горле, вжимается костяшками пальцев в острые края камня под ним.
— Дело в том… Лола, я хочу, чтобы ты помнила одно… — Он замолкает, делает еще один вдох, выравнивая голос.
Пусть ему не хватает сил взглянуть на нее, он все равно ощущает направленный на его лицо прямой взгляд.
— Что?
— Ты обязательно должна помнить: что бы… что бы ни происходило, я всегда тебя любил. — Теперь он смотрит на нее. — Лола, я всегда тебя любил. Больше… больше, чем возможно кого-то любить на этом свете.
— Мэтти… — Лола тянется к нему, но, вдруг опомнившись, убирает руку. — Я тоже тебя люблю, но почему ты говоришь об этом сейчас?
— Потому что ты должна мне верить. — Он разворачивается к ней лицом, его дыхание учащается. — Очень важно, чтобы ты верила мне, Лола.
— Ладно… — В ее голосе слышны настороженные нотки. — Но я все равно не понимаю. Что значит, ты всегда меня любил. Разве ты больше меня не любишь?
— Люблю. Конечно, люблю.
— Тогда почему мне нужно об этом помнить? — Она с робкой надеждой улыбается ему, но в ее глазах по-прежнему читается настороженность. — Ведь твое присутствие всегда будет мне об этом напоминать.
Он вглядывается в ее лицо, такое прекрасное и доверчивое, и кровь приливает к его щекам, болезненно пульсируя в венах. Он не может ответить.
— Мэтти… — Между ее бровями образуется небольшая складка. — Что происходит? Ты… ты бросаешь меня?
— Нет! Во всяком случае… — Он прерывисто вздыхает. — Я… я этого не хочу. Правда, не хочу!
Робкая улыбка гаснет, выражение ее лица меняется. Голос опускается практически до шепота.
— Тогда почему мне кажется, что ты прощаешься со мной?