Боль
Шрифт:
— Да, я ненавижу твоего отца за то, что он сотворил со мной. Но только не тебя, Лола. Такого никогда не было! Я люблю тебя, и ты это знаешь! — Он пытается приблизиться к ней с протянутой рукой, но она продолжает пятиться, словно приготовившееся к бегству дикое животное.
— Тогда почему ты так поступаешь? — выкрикивает она.
— Я должен был тебе рассказать — ты собиралась пойти в полицию! Они стали бы меня допрашивать. Естественно, мне пришлось бы соврать, но в полиции легко различают вранье, и моя ложь тут же вызвала бы подозрения, что я кого-то покрываю! Они стали бы опрашивать людей из моего близкого
и других свидетелей, кто видел тогда Джерри поблизости… Разве ты не понимаешь, Лола? Если бы я все тебе не рассказал, ты бы отправилась в полицию, и твой отец оказался бы за решеткой!
— Но это все ложь!
— Лола, это не ложь. Хотел бы я так думать! Ты понятия не имеешь, как сильно мне этого хочется…
— Тогда взгляни на меня! — кричит она. — Посмотри мне в глаза и скажи, что мой отец изнасиловал тебя!
Он выдерживает ее взгляд.
— Твой отец изнасиловал меня, Лола… — Его голос прерывается, когда ее лицо искажает отвращение, и она еще дальше отходит от него. Как он мог допустить, даже на одно безумное мгновение, что может рассказать Лоле правду и при этом не потерять ее? И даже если невозможное случится: она призовет Джерри к ответу, и тот во всем признается, разве она сможет его, Матео, простить за то, что он уничтожил самые важные отношения в ее жизни? Единственного человека, который с самого детства заботился о ней, все эти годы был с ней рядом, кормил ее, растил, оберегал, стал ее доверенным лицом, лучшим другом?
— Тебе известно, что мой отец и мухи не обидит! — выкрикивает Лола. — Ты его знаешь! Он любит тебя! И всегда хорошо к тебе относился! Как ты мог! — Ее душат настолько сильные рыдания, что она не может дышать; ее губы приобретают фиолетовый оттенок. Слезы бегут по щекам, капая на куртку, в которую она заворачивается еще плотнее, словно это щит, способный оградить ее от его слов. — А ты подумал обо мне? Я ведь тебе доверяла. Я любила тебя!
— Лола, я тоже тебя люблю! — срывающимся голосом восклицает он. — Именно по этой причине рассказываю тебе об этом! Я мучился этой мыслью с тех пор, как все случилось, но в конце концов ты открыла мне глаза — я не мог допустить, чтобы ты пострадала из-за моего молчания!
— Ты не мог допустить, чтобы я пострадала? — кричит она в ответ, неистово рыдая на усиливающемся ветру. — Да ты разрушил все, что было между нами, Мэтти! Ты сказал самую ненавистную, отвратительную и мерзкую вещь, какую только можно придумать!
— Но это правда! Лола, ты должна мне верить. Тебе нельзя возвращаться, нельзя выступать против него — это может быть опасно!
Она взирает на него в полнейшем ужасе.
— Разумеется, я не стану выступать против него! Неужели ты решил, что я могу допустить эти гнусные обвинения? Что я поверю тебе, а не своему отцу?
Страх, точно электрический разряд, проносится по его венам.
— Лола, нет, ты не должна возвращаться! Я позабочусь о тебе, я защищу тебя, я сделаю все для твоей безопасности, клянусь!
— Ты держишь меня за дуру? Я больше не хочу тебя видеть, Мэтти! Я никогда тебя не прощу! Боже мой, боже мой… — Лола вдруг складывается пополам, и ее выворачивает. А когда выпрямляется, ее лицо приобретает призрачную бледность и прозрачность, словно она
Матео мгновенно бросается за ней, тянется рукой.
— Не трогай меня! — Она резко разворачивается и кричит — издает невыразимый вопль ужаса.
— Лола, пожалуйста! — умоляет он, давясь слезами. — Не уходи! Не бросай меня! Я не хотел… Я все исправлю, я все исправлю…
— Это невозможно! — восклицает она. — Разве ты не понимаешь, Матео? Неужели не осознаешь, что наделал? Ты обвинил моего отца в самом ужасном преступлении, которое только можно представить! Как такое можно исправить? Как это можно изменить? Ты и сам в этом убежден — только взгляни на себя! Ты до сих в это веришь!
— Я верю в тебя, Лола! Верю в нас! Это все, что меня волнует…
— Нет никаких нас! И никогда не было. Все, что было между нами, оказалось ложью! Ты считал моего отца насильником, в то время как… в твое время как занимался со мной любовью? В то время как притворялся, что любишь меня?
— Лола, я никогда не притворялся. Клянусь жизнью! Я полюбил тебя с самой нашей первой встречи!
Она делает глубокий, судорожных вдох, останавливаясь на мгновение.
— Это не может быть правдой, — уже тише произносит она, ее голос дрожит от едва сдерживаемой ярости и боли. — Если по какой-то безумной причине ты действительно считаешь, что мой отец изнасиловал тебя, то никак не можешь меня любить! Как можно любить дочь насильника — плоть и кровь собственного насильника?
— Потому что ты не такая, как твой отец!
— Он — моя семья! Моя жизнь! Он создал меня, воспитал, во мне — его гены, я часть него!
— Но это не делает тебя таким же человеком!
— Я его дочь! Если ты, допустим, считаешь его насильником, то так же считаешь, что он мог изнасиловать кого-то еще?
— Господи, Лола. Я не знаю, но он может снова это сделать! Я знаю, что ты его дочь и он любит тебя, но всегда остается риск, что он способен что-то сделать… что-то сделать с тобой! Разве ты не понимаешь? Я обязан тебя предупредить!
Кажется, на мгновение она перестает дышать, а потом набирает полную грудь воздуха и выдыхает с коротким, резким всхлипом.
— Лола, я помогу тебе со всем справиться. Ты должна мне верить. Что бы ни сделал твой отец, я по-прежнему люблю тебя, как и прежде!
— Любовь? — вскрикивает она. — Ты это зовешь любовью? Все это было ложью — каждая секунда, каждое мгновение, каждое прикосновение. Я ненавижу тебя, Матео!
— Лола, пожалуйста, не надо! — Он тяжело дышит, слезы застилают ему глаза. — Ты же так не думаешь.
— Думаю! Клянусь жизнью. Лучше бы я никогда тебя не встречала. Лучше бы ты умер! — Словно обессилев, она оказывается на грани истерики и продолжает пятиться все дальше и дальше от него, готовая вот-вот рухнуть на песок.
— Нет! — кричит он ей. — Ты так не думаешь. Это неправда, Лола. Неправда, неправда!
— Правда! Лучше бы ты убился, спрыгнув с той скалы. Лучше бы ты умер, Матео Уолш! Лучше бы ты умер, лучше бы ты умер!
Звучащая в ее голосе чистейшая, неприкрытая ненависть пронзает его грудь, словно пуля.