Бездна
Шрифт:
Он бросается к ней, они входят в дом — и он говорит себе тогда (Джо знает это, потому что всё возвращается к нему потоком): он обещает себе, что никогда не забудет показывать ей, как любит её. Что никогда не забудет быть рядом.
Он отступает — другие экраны заполняют зрение, и он вынужден смотреть, как снова и снова нарушает это обещание.
Обещай мне, что не забудешь.
Всё возвращается — как жизнь, прожитая тысячу лет назад: Ponos, Вёрджил, Хильда, существо
Тупая боль в животе обостряется, и он сгибается — руки прижимаются к животу. Влажное скользкое тепло разливается по ладоням — и когда он поднимает их, они алые. Боль сжимается: тянет, тащит, колет, жжёт.
Всё тело содрогается — мышцы сводит.
Комната темнеет — смещается, уступая место мгновенному видению чего-то иного.
Огромный, тяжело дышащий мужчина нависает над ним — глаза дикие, тело ходит ходуном, он что-то жадно засовывает в перемазанный рот.
Никогда не ходи на третий этаж.
Джо задыхается — он лежит плашмя на спине, на столе, и когда зрение проясняется, он смотрит вниз — к животу, к источнику теперь невыносимо жгучей боли.
Руки мужчины в хирургических перчатках, залитых кровью, поднимают кишки Джо из огромной раны в животе — как горсть мокрых красных змей — и тащат в рот. Он жуёт и жуёт — пожирает Джо с лихорадочной, исступлённой интенсивностью, челюсть и зубы рвут и тянут и хлюпают, как будто тот неиссякаем.
Джо пытается кричать — рот не открывается.
Резкая боль тянет края губ, зашитых наглухо — хирургическая нить пропущена сквозь кровавые дырочки в коже лица. Всё, что ему удаётся, — приглушённый стон.
Мужчина над ним не замечает. Не моргает. Нисколько не отвлекается от отчаянного пожирания.
О боже, он поедает Джо живым.
Нет — он поедает жизнь Джо.
Изнутри и снаружи всё, чем он является и чем мог бы когда-либо стать, — поглощается, чтобы питать этот маниакальный ритуал.
Только руки Джо не привязаны. И ноги тоже.
Никто не ждал, что он проснётся.
Все ожидали, что он будет там, где был: в бесконечном цикле работы, телевизора, сна и интернет-рилсов — пока его пожирают.
Он скашивает взгляд вправо — на окровавленный нож, которым, должно быть, вскрыли его.
Преодолевая крайность боли в животе и невыносимое желание вырвать, он изо всех сил бьёт коленом вверх. Удар приходится мужчине в лицо — тот шатается, отступает — кровавая кишка болтается с губ.
Глаза его выпучиваются — яростные.
Джо хватает нож — и колоссальным скручиванием сломанного тела вгоняет его прямо в горло мужчины.
Тот захлёбывается — хватается за рану — и падает на пол. Неприятный рывок кишок, наполовину ещё болтающихся у него во рту, бросает Джо вперёд.
Хватаясь за выпадающие
СЕМЬ
Зажимая вываливающиеся кишки, Джо прижимается спиной к стене и опускается на пол. Кровь течёт сквозь пальцы — на брюки, на ботинки, на вытертый линолеум. Почему он ещё жив? Что происходит?
В памяти — целая прожитая жизнь. Почти тридцать лет работы, распорядка и пустоты сталкиваются с реальностью настоящего момента: он всё ещё в двадцатых, всё ещё заперт в этом кошмаре здания.
И всё же, несмотря на чудовищную рану в животе, от которой горит невыносимо, он каким-то образом — невозможно — бодрствует и в сознании. Он должен был потерять сознание от потери такого количества крови — но нет.
Он жив. Он молод. Впереди ещё столько времени.
Но сначала нужно выжить. Выбраться.
Джо дико оглядывается по комнате — стараясь не смотреть на подёргивающееся тело громилы на полу.
Вдоль стен — стеклянные шкафы со стеклянными банками с какими-то странными жидкостями. В некоторых — что-то похожее на органы. Рядом — ряды пробирок и пипеток, иглы и флаконы. Под ними — ящики.
Держа внутренности одной рукой, он поднимается на ноги и добирается до ящиков, открывает один за другим. В первом — немаркированные таблетки, потом набор сверкающих скальпелей. В другом — ещё таблетки. Третий — джекпот: толстые рулоны бинта с лейкопластырем и металлическими зажимами.
Морщась от боли и стараясь ничего не уронить, он обматывает живот бинтом — слой за слоем. Тот стягивается, образуя вторую кожу; он фиксирует её зажимами и лейкопластырем.
Жгучая боль никуда не делась — но внутренности больше не вываливаются. Берёт победы там, где они есть.
Затем берёт скальпель — намеренно встав так, чтобы окровавленный труп того, что питалось им, оставался за спиной. Осторожно касается рта.
Нащупывает проволоку, стягивающую губы. Каждый инстинкт кричит: рвани шире, вырвись из этого принудительного намордника — но он чувствует дыры в губах и знает: проволока разорвёт их, как твёрдый сыр на тёрке.
Прижимает скальпель к проволоке. Металл толстый — скальпель не лучший инструмент для этого, — но ничего другого нет. Осторожно водит им туда-сюда — стараясь не задеть губы или язык. Без зеркала это почти невозможно.
По щекам стекают слёзы — соль жжёт раны, когда вода касается губ. Первая проволока поддаётся — но рука скользит по рту, и он насчитывает ещё двенадцать.
Одну за другой он режет.
Он не знает, сколько это занимает — но когда добирается до последних, в груди разгорается жгучий жар.