Без жалости
Шрифт:
– Что? А-а... Нет никого, - так же глядя на доску, ответил фельдшер. Длинные гудки. Обедают, наверное. Я попозже перезвоню... Я вот что думаю, Петрович...
– Опять ты за свое!
– Не, ну правда! Все-таки душевная женщина была, к тому же коллега...
– В каком смысле - коллега?
– не понял врач.
– А как же! Ты ее китель видел? Подполковник медицинской службы!
– Ты серьезно?
– Ну да. Говорят, госпиталем командовала в войну.
– Госпиталем, говоришь...
– произнес врач, думая над ходом.
– Ну тогда... Только по маленькой!
– А то я не понимаю!
Привычной дорогой фельдшер двинулся к бару, достал бутылку
– Ну... помянем...
Все трое выпили. Ляля смотрела на них издали, по-детски подперев подбородок руками, но вид у нее при этом был такой, словно она все понимает.
– Еще по одной?
– спросил фельдшер.
– Ну если только по одной...
12
И еще прошло несколько дней.
В той же квартире, за тем же старым пианино сидели рядом Ляля и Лара. Ляля что-то довольно бойко играла, Лара изредка показывала, поправляла. На краешке дивана неудобно сидел странно задумчивый, будто обиженный на всех Сенокосов. Напротив него в инвалидном кресле... То ли Карл, то ли Кириллов. Теперь-то уж, скорее, Кириллов, тем более что в том же, что на первом свидании с Ларой, хорошем черном костюме, только вместо белой рубашки с галстуком - черная водолазка.
– Все, что вы рассказываете, Игорь Васильевич...
– уныло говорил Сенокосов.
– Все это так ужасно и вместе с тем так похоже на правду. На печальную правду нашего непростого времени, я бы сказал. Но все-таки не слишком ли вы сгущаете краски?
– Иначе говоря, вы мне не верите?
– ухмыльнулся Кириллов.
– Даже не знаю, как вам сказать...
– Или не хотите верить.
– Ну почему же...
– Именно не хотите, - уверенно уточнил Кириллов.
– Вам гораздо спокойнее бы жилось, Валерий Павлович, если бы ничего этого не было. Если бы Фурманов был недалекий, но порядочный муж и отец, который случайно оступился и упал с балкона... Если бы Марина Яковлевна была обычной старушкой, слегка выжившей из ума, быть может, но притом совершенно безобидной... И хорошо бы еще Ляля была обычной двадцатилетней девушкой, как все: вышла бы со временем замуж, нарожала вам внуков... На такую идиллию вы, пожалуй, согласились бы. Я не прав?
– Вы как-то странно искажаете мою мысль, - слегка обиделся Сенокосов. Казалось, на то, чтобы обидеться по-настоящему, у него не осталось сил.
– И при чем здесь Ляля? Я давно знаю о несчастье, постигшем Лару, и всегда ей сочувствовал и готов...
– По-вашему, ребенок - несчастье?
– перебил Кириллов.
– Ну хорошо, - вяло возразил Сенокосов, - пусть не несчастье, но все-таки, согласитесь, трудность определенная при воспитании есть. И совершенно не представляю, как в сложившихся обстоятельствах поведет себя моя теща... Мать покойной жены. Она член семьи, я не могу с ней не считаться. Тем более что у нее никого нет, кроме меня. И меня она любит и ценит, потому что я муж ее дочери, а если я изменю ее памяти, женюсь, приведу в дом ребенка, которого Анна Львовна в силу некоторых черт ее характера никогда не сможет признать и полюбить... К тому же я много работаю, Лара тоже - договор с издательством, сами знаете, много писать приходится, значит, основная тяжесть по уходу за Лялей ляжет на плечи Анны Львовны. Согласитесь, в ее возрасте это непросто... Вот, собственно, что я имел в виду относительно Ляли. Что же касается вашего замечания насчет всех этих подробностей... Да, пожалуй, я нахожу тут некоторый момент неделикатности с вашей стороны по отношению к Ларе. В конце концов, вы могли бы и не
– Вполне, - кивнул Кириллов.
– Вот видите. Вы все понимаете. И тем не менее...
– И тем не менее, - жестко перебил его Кириллов, - я не позволю вам вам обоим, надеюсь, это понятно, - выкрутиться и спихнуть Лялю в какой-нибудь приют для инвалидов. Пусть даже и в дорогой и комфортабельный приют. Не для того я по вашей просьбе, уважаемая Лариса Фридриховна, и по просьбе вашей покойной жены, Валерий Павлович, целый месяц изображал из себя расслабленного идиота! Не для того я сбросил с балкона ее сластолюбивого папашу! Не для того довел до инфаркта и в конечном счете прикончил злобную старуху... Я нисколько о них не жалею, можете мне поверить, - они заслужили то, что получили. Но я сделал это не ради ваших прекрасных глаз, Лариса Фридриховна. И даже - не ради памяти покойной Ирины.
А ради этой вот девочки. И вот что я вам скажу, дорогие вы мои... Кириллов встал с кресла и склонился над Сенокосовым в угрожающей позе.
– Вы теперь немного знаете меня и знаете, на что я способен. Так вот, обещаю вам, что, где бы вы ни были, что бы вы ни делали, я всегда буду где-то рядом. Где-то около вас. Невидимый и неслышимый, но - рядом. И если только я замечу, что вы...
Раздался звонок в дверь. Лара хотела встать, но Кириллов жестом остановил ее.
– Сидите, Лариса Фридриховна. Я открою. Это, наверное, грузчики за моим пианино.
– Знаешь, Лара, - быстро сказал Сенокосов, когда убедился, что Кириллов ушел и не может услышать, - я скажу тебе ужасную вещь, только ты не принимай близко к сердцу: когда я слушаю этого человека, мне становится почти жалко, что твоя свекровь перед смертью не успела выстрелить.
– Да, наверное, это многое бы упростило...
– задумчиво произнесла Лара. И тут же, спохватившись, обняла Лялю.
– Господи, да что же я такое говорю!
Неожиданно в комнату вместе с Кирилловым вошла Анна Львовна.
– Спасибо, что позаботился, машину прислал, - говорила Анна Львовна Кириллову на ходу, - а то бы ввек не добралась...
– Мама!
– воскликнул Сенокосов.
– Анна Львовна!
– воскликнула Лара.
– Бабушка!
– радостно закричала Ляля, бросилась к Анне Львовне, прижалась к ней. Та ласково погладила ее по голове.
– Ничего не понимаю, - пожал плечами Сенокосов.
– Вам этого не понять, Валерий Павлович, - сказал Кириллов.
– А тут и понимать нечего, - веско произнесла Анна Львовна.
– Не знаю, какие уж там у вас чу-увства, и знать про них не хочу. Знаю только, что Иришка меня перед смертью просила, чтобы я не мешала вашему счастью. Я мешать не стану. Живите.
А Лялечка что ж - Лялечка нам обузой не будет. Ирочкины детки выросли и разъехались кто куда, а Лялечка от нас никуда не уедет. Будет у нас всегда в доме красивый и ласковый ребенок. Моя маленькая внучка...
Анна Львовна и Ляля подошли к пианино. Ляля села и начала играть "Лили Марлен". Лара подпевала по-немецки, а Анна Львовна - по-русски. Сенокосов встал с дивана, подошел к ним, обнял Лару и тоже запел. Или по крайней мере сделал вид, что поет вместе со всеми. Глядя на эту трогательную семейную сцену, Кириллов почувствовал себя лишним и хотел было незаметно исчезнуть, но в это время снова раздался звонок в дверь. Идиллия была нарушена. Все вопросительно посмотрели на Кириллова. Он махнул рукой.