Без жалости
Шрифт:
– Ляля, встань, поздоровайся с тетей, - велела Марина Яковлевна.
Ляля послушно встала, сделала какой-то нелепый книксен.
– Здравствуй, тетя, - сказала она совсем по-детски.
– Здравствуй, Ляля. Ты меня не знаешь, а я с твоей мамой очень хорошо была знакома. Когда мы все жили в Казахстане...
Она замолчала.
– Играй, детка, дальше. Играй, - сказала Марина Яковлевна. И, когда Ляля села за пианино, объяснила Анне Львовне: - Вот такая у нас Ляля. Двадцать лет скоро, а разумом - дитя. А так хорошая девочка, ласковая, на пианино играет, в шахматы...
– Это ужасно!
– воскликнула Анна Львовна.
– Ко всему привыкаешь...
– Вы правы. И все-таки... Это у нее врожденное или после болезни?
– Я думаю, врожденное. Наследственность, надо полагать, у Ларочки подкачала. Братец вот ее тоже, - показала Марина Яковлевна на Карла, - и в шахматы, и музыкант отменный, а оставь одного - так и будет сидеть в кресле, пока с голоду не умрет. Булка хлеба рядом лежит, он не заметит. К тому же и парализован еще.
Анна Львовна с изумлением уставилась на Карла.
– Братец? Вы хотите сказать, что это... Не может быть!
Марина Яковлевна с подозрением глянула на Анну Львовну.
– А вы разве его не узнали? Вы же видели его раньше?
– Видела, - решительно заявила Анна Львовна. И добавила другим тоном:
И все-таки - не узнала.
Она подошла ближе, вгляделась в Карла, словно пытаясь что-то прочесть по его неподвижному лицу, протянула руку и помахала перед его глазами.
– Ничего не видит, ничего не слышит, ничего не говорит, - пояснила Марина Яковлевна.
– Как же вы с ним изъясняетесь?
– А просто! Он нам "Ы" говорит. Одно "Ы" - пить хочу, несколько "Ы-ы-ы" - по нужде требуется, а длинное "Ыыыыы" - пора спать.
Ляля, заслыша знакомые звуки, выбралась из-за пианино и начала "летать" по комнате с гудением: "Ыыыыыыыыы".
– Вот так и живем, - просто сказала Марина Яковлевна.
– Ужасно. Просто ужасно!
– посочувствовала Анна Львовна.
– И как вы только выносите все это?
– В войну и не то выносили.
– Ваша правда, - согласилась Анна Львовна.
– Нашему поколению пришлось хлебнуть. Я войну в Бресте встретила. Была медсестрой в детской больнице.
А пришлось раненых выхаживать. Потом медсанбат. В окружение попала с полком.
А когда вышла в к своим - сразу в контрразведку, на допрос. Тоже пришлось хлебнуть... А вы где воевали?
– Я госпиталем командовала, - поджала губы Марина Яковлевна. Подполковник медицинской службы.
– Ого! А я - старший сержант... Мы не встречались с вами?
– Не припомню. На фронтовых дорогах кого только не встретишь.
– И это правда. Лицо ваше мне, кажется, знакомо... А впрочем...
Анна Львовна села за столик напротив Карла. Долго смотрела на него. Потом протянула руку и двинула одну из пешек. Карл быстро механически ответил. Анна Львовна вздрогнула и отдернула руку.
– Ой! Напугал-то меня как! Прямо как заводной...
– Она обернулась к Марине Яковлевне.
– Ничего, что я прямо при нем?
– Да сколько угодно. Ничего не слышит, я же говорю. Хоть из пистолета над ухом стреляй...
Она
– А я, честно говоря, подумала, что это Ларочкин муж. Еще пожалела про
себя - такой приятный мужчина и в инвалидном кресле. А это, выходит, Карл. Ни за что бы не узнала. Он ведь еще вот такой был, - показала Анна Львовна рукой, - когда они от нас в Москву съехали. А мы так и жили в Казахстане, пока заваруха не началась. А как дружба народов кончилась, так подались в Красноярск, к родне. Бедный Карл. Бедная Лара.
– Она печально улыбнулась Марине Яковлевне.
– Это во дворе мальчишки над ними все смеялись: "Карл у Лары украл кораллы..." Как все было хорошо, как весело было! И ведь в бедности жили, а казалось - лучше этой жизни и представить ничего нельзя. И вот чем все кончилось...
– Она помолчала.
– Ну и ладно, пойду я. Поезд у меня скоро. Ларочке привет передавайте, она уж и не помнит меня, наверное, скажите просто: соседка по дому, из Казахстана... Сын у меня был Вовка, влюблен в нее был в детстве, только ей он не нравился - может, вспомнит...
Анна Львовна встала, подошла к Карлу, погладила его по голове, потом обняла Лялю, и они с Марина Яковлевна ушли. Карл все так же неподвижно сидел над шахматами. Ляля села за пианино и начала играть.
10
Однажды вечером, когда Карл в одиночестве сидел за пианино, где его забыли с утра, домой вернулся Фурманов. Был он довольно ощутимо навеселе.
– Все бренчишь, Шопен?
– кинул он мимоходом Карлу.
– И как тебе только не надоест? Ну, шахматы, это я еще понимаю. Это мужское дело, согласен. А пианина твои... это же просто тьфу! Не царское это дело - на пианинах играть. Ну, не прилично это для мужика, пойми! Хотя какой ты, в сущности, мужик...
Фурманов подошел к бару, достал початую бутылку водки, налил себе стопку, выпил. Внимательно посмотрел на бутылку.
– Опять мамаша с кем-то пьянствовала. Ты не знаешь, с кем она пьет, Шопен? Ни хрена ты не знаешь... Кончай ты это бренчанье, у меня от него голова болит. Давай лучше в шахматишки сразимся.
Он подошел к Карлу, отодвинул его вместе с креслом от пианино, подвез к столику, на котором уже расставлены шахматы.
– Так-то лучше. И тихо, и все при деле... Счас мамаша придет с Лялькой, потом стерва моя заявится, пожрать сготовит. Так и проведем вечерок с приятцей.
– Ы-ы-ы-ы!
– громко произнес Карл.
– Не понял?
– Ы-ы-ы-ы!
– Дай сообразить. Одно "Ы", точно помню, - пить. А вот много "Ы" - то ли спать, то ли...
– Фурманов рассмеялся.
– Ну, спать ты, точно, не хочешь, так что остается одно. Так уж и быть, за твои евро - отвезу. Пусть мамаша мне еще один крестик поставит.
– Фурманов привычно взялся за кресло, повез Карла в туалет.
– Мать-то моя, - рассказывал он ему по дороге, - ведь и в самом деле тетрадку завела и записывает, кто из нас что для инвалида сделал. На первом месте, конечно, она сама. Оно и понятно, целый день тут с тобой возится. А на втором, как ни крути, все-таки я, а не Ларка. Некогда ей, понимаешь, собственным братом заниматься...