Без жалости
Шрифт:
Маму Оли, Глафиру Павловну, тоже арестовали и расстреляли вместе с мужем. Не спасло и то, что происходила она в отличие от мужа не из дворян, а из самого что ни на есть коренного российского крестьянства и была приголублена дворянским сынком, приехавшим в родную деревню в отпуск по ранению с германского фронта, исключительно за красоту.
Отец Оли и сам был хорош необычайно, только не русской, а такой суховатой и холодной северной красотой. А Оля взяла все самое лучшее от отца и от матери, и это спасло Олю от участи родителей. Хотя она тогда думала, что не спасло, а погубило. Фурманов - хотя тогда его звали по-другому, но это не важно, их всех когда-то звали иначе, Фурманов, который тогда еще не был Фурмановым, вел дело Олиного отца, влюбился в дочку врага народа и решил
Понятно, что никто не допустил бы Ольгу к прыжкам после ареста родителей. И Фурманов сделал очень хитрый ход: он сначала "убил" Ольгу, а уж потом арестовал ее безутешных родителей. Сделал он это очень просто. Однажды таким же вот пасмурным осенним утром Ольга, как обычно, поднялась с подружками в самолет. А там вместо знакомого тренера их ждал молодой симпатичный человек в летной кожанке и с орденом Красного Знамени на гимнастерке. Само собой, красивый орденоносец не мог вызвать у девушек никаких подозрений, и они легко поверили, что тренер заболел, а его, тренера команды мастеров, попросили подменить больного, а заодно и присмотреться, нет ли среди них перспективных спортсменок.
Тут он сразу и подкатил к Ольге. "Я вам честно, Ольга Николаевна, скажу, я давно наблюдаю за вами и считаю, что у вас большое будущее в парашютном спорте..." Наболтал девчонке с три короба комплиментов, а потом предложил вместе с ним попробовать совершить затяжной прыжок. Та развесила уши, согласилась, конечно.
А кто бы не согласился? Молодой, красивый, с орденом. Она бы и без парашюта прыгнула, если бы он предложил...
В общем, все девушки прыгнули в соответствии с полетным планом, а они остались в самолете вдвоем: Оля и "тренер". "Тренер", однако, почему-то не спешил надевать парашют. Вместо этого он достал из кармана кожанки кусок парашютного стропа, связал Оле руки и привязал ее к перекладине, на которую парашютисты перед прыжком надевают карабины вытяжных колец. От страха и удивления Оля не могла вымолвить ни слова. Тут дверь кабины пилотов открылась, и из нее вышла девушка в точно таком же, как у нее, летном комбинезоне, такого же примерно роста и с такими же светлыми волосами. Она молча подошла к "тренеру" и как-то странно... Да, странно, не то чтобы зло, а, скорее, с удивлением посмотрела на Олю. "Тренер" так же молча снял с левой руки Ольги подаренные отцом дорогие швейцарские часы, а с пальца правой руки - колечко с небольшим бриллиантом. Он надел часы на руку незнакомой девушки, кольцо - ей на палец, снял с Ольги парашют. Девушка надела парашют, потом молча, не говоря ни слова и не глядя на Ольгу и на "тренера", подошла к открытому люку и прыгнула.
Позже Фурманов рассказал Марине Яковлевне - именно Марине Яковлевне, а не Ольге, Ольга к тому времени уже была похоронена на Ваганьковском, с почетом, поскольку еще не была ЧСИР (членом семьи изменника родины), так вот, Фурманов рассказал, что девушка была женой арестованного советского спортсмена и сама неплохая парашютистка и лыжница. Ей предложили сделку: она соглашается занять место Ольги, а Фурманов отпускает ее мужа. Девушка согласилась. Понятно, ее честно предупредили, что парашют не раскроется. Но она все равно согласилась. Любила, надо полагать, своего мужа и понимала, что ее все равно не выпустят. Так что предпочла погибнуть на глазах у всех, в полете, чем у грязной стенки от выстрела в затылок. Одного только не знала, бедняжка, принося добровольную жертву: что муж ее уже был к тому времени расстрелян.
Самолет с "тренером" и Ольгой приземлился на военном аэродроме. Летчики были оба свои, чекисты. Тело, изуродованное при падении, опознали по часам и кольцу. Так что родители Ольги шли в тюрьму и на казнь, уверенные, что их единственная дочь мертва. И оттого, наверное, им было все равно, что с ними будет, и они на допросах признавались во всем и все подписывали без малейшего сопротивления. Так что Фурманов дело довел до конца и получил за это какую-то высокую
Потом началась война, Марина Яковлевна попала на фронт, в полк связи. Как раз начали создавать радиобатальоны специального назначения. Официально они должны были создавать радиопомехи и передавать дезинформацию, но главной задачей была, конечно, радиоразведка. Вот ее и назначили в такой батальон зампотехом, а командиром батальона по странному совпадению оказался Фурманов. Тогда он уже был Фурманов по документам - и она тоже стала Фурмановой, когда вышла за него замуж. Но это было уже после войны, после того, как они вместе служили в НКВД. Марина Яковлевна тогда забеременела от него, и он решил узаконить их отношения. Но ребенок родился мертвый. И долго она потом не могла никого родить. И когда в пятьдесят шестом наконец родился у них Андрюша, она чуть не умерла при родах, но не умерла, жива до сих пор.
А она умерла, Оля Королева. Красивая и счастливая девочка, дочь красного командира и артистки балета Большого театра. Лежит на Ваганьковском кладбище. Памятник у нее красивый, Марина Яковлевна с Фурмановым сделали, плита мраморная. Жалко, что родителей не удалось к ней подхоронить. Но где их найдешь? Даже Фурманов не знал, где хоронили расстрелянных. Но на плите по просьбе Марины Яковлевны сделали надпись, будто все трое там похоронены: Ольга Николаевна Королева, Николай Владимирович Королев и Глафира Павловна Королева. Даты рождения у всех разные, а год смерти один - 1939-й.
Как поведала Карлу Марина Яковлевна, она до сих пор часто ходит на Ваганьковское, сидит у могилки, разговаривает. Разговаривает с покойными родителями.
И с собой тоже. То есть не с собой нынешней, а той, прежней, молодой и красивой. С Олей Королевой. И ей, такой старой и противной, даже приятно, что она умерла молодой. Там, на памятнике, ее фотография - старая, тридцать девятого года. И она, нынешняя Марина Яковлевна, знает, что на фотографии она сама. А люди проходят мимо, некоторые останавливаются, смотрят, старухи некоторые даже заговаривают с ней, но никто ни разу ей не сказал, что она похожа на свою старую фотографию. Никто! Значит, не похожа. Значит, она действительно тогда умерла. А нынешняя Марина Яковлевна Фурманова, подполковник НКВД в отставке, - это вовсе не она. Но все равно, когда Марина Яковлевна умрет, ее похоронят на этом кладбище, в этой могиле. Есть у нее один человек - из давнего военного прошлого, он для нее все сделает.
А фотографию эту оставят. И надписи никакой другой не будет.
– Так-то вот, - закончила свой рассказ Марина Яковлевна.
– Жила Фурмановой, так хоть помру - Королевой...
Она выпила одна. Бутылка уже опустела. Выпив, Марина Яковлевна попыталась встать, но не смогла.
– Ой, что-то худо мне, - схватилась Марина Яковлевна за сердце.
– Ох... Совсем худо. Ну накликала, дура старая. Только вспомни про смерть, а она уже тут как тут... Ох! Слушай, Карл, будь человеком! Я ведь знаю, что никакой ты ни идиот, что прикидываешься... Вызови неотложку, Карл. Христом богом прошу: вызови! Ну будь ты человеком, Карл! Ляля! Лялечка!
Карл сидел неподвижно в прежней позе над шахматной доской. Марина Яковлевна уронила пустую бутылку и, хватаясь за сердце, кулем повалилась со стула на пол. Ляля вскочила со стула, подбежала к бабушке, присела на корточки, потом вскочила, бросилась к телефону, сняла трубку, нажала на какую-то клавишу и закричала:
– Бабушка! Бабушка! Дяденька, помогите! Бабушка!
Положила трубку, подбежала к бабушке, села возле нее на ковер, заплакала. Карл механически расставлял фигуры на шахматной доске, словно собирался с кем-то играть. Так они сидели довольно долго, глядя в разные стороны, Карл - на доску, Ляля - на лежащую неподвижно бабушку. Потом раздался звонок. Ляля убежала и вернулась с двумя мужчинами в белых халатах. Один из них, молодой, с черным новеньким саквояжем, был врач "скорой помощи", а другой, постарше, с большим тяжелым металлическим чемоданом, фельдшер.