Беспокойные сердца

Карцин Нина Александровна

Вера, убиравшая посуду, вздрогнула, услышав словно нарочно выбранную песенку:

Ты обычно всегда в стороне, Но глаза твои ясные светятся, Говорят они ласково мне, Что со мною желаешь ты встретиться…

Зина пела, не сводя с Валентина кокетливого взгляда, а он благодушно жмурился и курил, пуская к небу искусные голубые кольца. Подождав, пока Зина кончит, Вера предложила спеть хором.

Согласились охотно. И опять это была лирическая — о том, как у ручья цвела калина, а девушка не знала, как открыться в любви.

— Ну и глупо, — сказал Валентин, когда кончили петь. — Пока она ходит и страдает, золотое время уходит. Счастье — штука капризная, его ловить надо.

— А что такое счастье? — живо повернулась к нему Гуля. — Кто даст научное определение счастью?

— Один очень умный человек изрек, что счастье есть отсутствие страха, — с шутливой назидательностью сказал Виноградов.

— Одно есть! Правда, не совсем точное. Кто еще? Ты, Вера? Ты много книг читаешь, вот и вспомни!

— Недавно мне встретилось такое определение: «Счастье подобно горизонту: оно впереди, позади, вокруг нас, но никогда не с нами», — немного печально процитировала Вера.

— Ну, это слишком грустно. И неправда. Счастье обязательно будет с нами. Иначе зачем тогда жить? Но вот какое оно?

— У каждого свое, Гуленька, — мечтательно улыбнулась Марина, не сводя глаз с подвижной золотисто-зеленой сетки листвы.

«Ты мое счастье», — подумал Олесь, опустив глаза, чтобы никто не мог прочитать его мыслей. А Марина продолжала:

— Я не знаю, какое оно и на что похоже. Знаю только, что само оно в руки не придет. За ним надо подниматься в горы, опускаться в пропасти, дробить скалы, переплывать океаны…

— Что-то уж очень далеко заехала, — перебил ее холодновато-насмешливый голос Валентина.

— Конечно, некоторые предпочитают искать счастье в окружности пяти метров. Принимая за центр свою собственную особу, — отпарировал Леонид. — Ну, вот хотя бы и ты. Попил, поел, искупался. Здоров. Страхи тебя не мучают. И ты уже счастлив. Верно?

— Определенно! — сказал Валентин и сел. — Эх, вы, философы! Напустили словесного тумана. А разберитесь в хитрой механике жизни и увидите — во все времена счастье именно в этом и заключалось. И как бы ни называли — борьба за существование, за повышение благосостояния — на самом деле это борьба за сладкий кусок. Самый неприкрытый материальный базис. А философы и словесники одели это потом в красивые одежды. Ты чего? — усмехнулся он, заметив, что Вера передернула плечами.

— Страшно. За тебя. Если ты не рисуешься цинизмом, а в самом деле полагаешь, что счастье в сладком куске.

— Пошла, поехала, — сморщился Валентин. — Нашла место для семейной сцены. Товарищи, пойдемте лучше танцевать. А теории оставим седым мудрецам. Будем просто жить!

— А разве жить просто? — протянула Гуля.

— Ребенок, и ты туда же? Не бери пример с других, не философствуй. Никто замуж не возьмет. Олесь! Я увожу твою жену. Слава богу, хоть она не умничает!

Олесь молча пожал плечами.

Вслед

за ними, немного помедлив, поднялись и Леонид с Гулей.

— Верочка, может, и ты потанцуешь? А я займусь с Аленкой, — предложила Марина.

— Нет, нет, Маринка. Надо ехать домой. Что-то мне не нравится, как Аленка выглядит.

— Я тебя провожу, — вскочила Марина.

Вера стала отказываться, но Марину поддержали Виноградов и Олесь. Однако кому-то надо было оставаться с вещами, и Виноградову пришлось сказать, что останется именно он — прогулка по пеклу его не прельщает.

Жара и в самом деле была сильной. Успевшие уже запылиться деревья стояли неподвижно. Чахлая растительность побурела, и только кое-где в сырых низинах буйно росла трава и пестрели невзрачные цветочки. Редкие кучевые облака белыми пухлыми грудами млели в золотом зное, небо было бледное, белесо-голубое.

Марина взяла у Веры притихшую Аленку, чтобы мать могла немного расправить руки, и Олесь невольно залюбовался девушкой. Каким нежным, женственным движением прижала она к себе белый тугой сверточек; каким мягким светом засияли ее темные глаза, какая улыбка чуть раздвинула свежие губы!.. Ребенок — вот о чем смутно тосковал Олесь — о маленьком розовом существе, которое нужно ласкать и воспитывать, которому можно бы посвятить свои надежды и труды. Он не мог понять равнодушия Валентина к собственному ребенку — эта черствость еще больше отталкивала его.

— Разреши мне, Вера, — сказал он, наконец. — Марина, наверно, устала.

— Своего тебе нужно, Олесь, — улыбнулась Вера, глядя, как робко и неуклюже взял Олесь ребенка — именно тем движением, которое свойственно мужчинам, любящим детей, но никогда не державшим их на руках.

Марина отвернулась — внезапно сжало горло. Пересилив себя, она заговорила о каких-то пустяках и упрямо поддерживала этот разговор, пока они не дошли до берега реки.

Тут гулял ветер, вязли ноги в песке, в глаза летела мелкая пыль. Пароход уже стоял у пристани. Олесь побежал за билетом.

Вера воспользовалась этим моментом и сказала, зло блестя глазами:

— Я не столько из-за Аленки уезжаю, сколько из-за Валентина. Не могу смотреть, как он вокруг Зинки увивается! Неужели Олесь ничего не видит?

— Не придает значения, наверно. И ты зря расстраиваешься. Мало ли просто ухаживают?

— Ты не знаешь Валентина! А я его изучила. Так и распускает павлинье оперенье!.. И добро бы хоть было перед кем. Была бы хоть умная, интересная женщина — тогда понятно. А тут!.. Да ты сама присмотрись и увидишь.

— Верочка, ревность…

— Пережиток и так далее? Пусть так, а я все-таки не хочу делить своего мужа ни с кем. Уж в этом-то я собственница. Вот, как хочешь.

— Да я не о том… Зачем мучиться? Взяла бы и поговорила с Валентином начистоту. И если правда, то…

— Что «то»? Уйти? А если я его люблю? Вот такого, какой есть. А? Вот то-то и оно…

— А если Олесь и в самом деле ничего не видит, а она его обманывает? Кто-то должен же ему сказать!

— Кто же? Вот ты — например?