Беспокойные сердца
Шрифт:
— Назначили, назначили… Много они понимают. А я вижу полную возможность не только дать номерную марку, но и выплавить ее по опытной технологии. Только нужно договориться с Ройтманом, чтобы мне никто не мешал.
О чем он говорил с начальником цеха, какими доводами убедил его — Терновой не рассказывал. Послав своего помощника на остальные две печи, он занялся четвертой.
— Ты, Виктор, не обижайся. Придется тебе сегодня у меня в помощниках ходить. Как бывало когда-то. Тряхнем стариной?
— Тряхнем, — сказал Виктор.
Вообще-то Виктору уже порядком надоело то постоянное напряжение, которого требовали опытные плавки. Сколько раз он уже раскаивался
Тщательное знакомство с плавкой убедило Тернового, что контролер ОТК ошибся еще в одном обстоятельстве. По всему было видно, что плавка расплавилась не менее получаса назад, а «работало» плохо просушенное отверстие. Это меняло всю картину, и надежда провести опытную плавку с успехом еще больше укрепилась в нем. Послав Виктора с пробой металла в экспресс-лабораторию, он велел потребовать полного анализа всех элементов, а сам отдал все внимание печи. Самое главное было сейчас — поднять температуру.
— Дмитрий Алексеевич, — попросил он наблюдавшего Виноградова, — передайте, пожалуйста, чтобы на печь прислали термопару. Нам без нее не обойтись.
Виноградов был вполне согласен с Терновым и тотчас же исполнил его просьбу. Все действия молодого мастера казались ему вполне правильными. Пожалуй, он сам на его месте не смог бы придумать ничего лучшего, чем то, что уже делалось. В эту тревожную смену он убедился в уме и сообразительности Тернового. Казалось, тот чутьем угадывает, в какую сторону пойдет процесс, что именно и в какое время нужно делать. Все его команды были краткими и ясными, движения уверенными, без тени нерешительности. И неприятное чувство ревности, которое часто испытывал Виноградов к Терновому, уступало место восхищению им. Не удивительно, что Марине он нравится. Только ли нравится? А может быть, она любит его? Мысль об этом пугала. Хотелось поскорее закончить работу на «Волгостали», увезти Марину подальше от опасной близости к Терновому. На всю жизнь он запомнил ту ночь, когда час за часом поджидал Марину и вдруг увидел ее вместе с Терновым. Правда, счастья не было на их лицах. Но искаженное страданием лицо Марины слишком ясно говорило о том, чему не хотелось бы верить. А когда Терновой пришел к нему с предложением помогать проводить плавки, Виноградов чуть не отказался. Победил разум. Но как было больно день за днем наблюдать его и Марину рядом. И нельзя было не признаться в душе, что они словно созданы друг для друга. Для человека постороннего не было ничего особенного в тех словах, взглядах, которыми они обменивались. Но обостренное чувство подсказывало Виноградову то, чего они, кажется, и не выражали в этих словах и взглядах.
— Правда, молодец Олесь? — прервал его размышления звонкий восхищенный голос Марины.
И она быстро взяла у газировщицы кружку с водой, увидев, что Олесь направился в их сторону. Выпив, он вернул ей кружку и улыбнулся такой улыбкой, что у Виноградова сжалось сердце.
Но привычка не выдавать свои внутренние движения не изменила ему ни в этот момент, ни тогда, когда Терновой обратился к нему:
— Дмитрий Алексеевич, придется несколько отступить от обычной опытной технологии и дать шамоту на шлак, иначе его не скачать. Я хотел обойтись без скачивания, но посмотрите — содержание фосфора возрастает.
Виноградов посмотрел не на листочек с записью анализа, а на закопченное, мокрое от пота лицо Тернового, на котором особенно ярко выделялись глаза.
— Конечно, делайте все, что считаете нужным, — просто ответил он.
Не теряя времени, Терновой крикнул, перекрывая шум цеха: «э-эй-оп!» и постучал кулаком по кулаку, давая знак забрасывать в печь шамот.
Через некоторое время, когда прибор показал, что шлак стал более жидким, Терновой подал новую команду и провел ладонью над бровями — готовиться к скачиванию шлака.
Виктор выключил форсунки, поднялась кверху крышка окна, и сразу же все на площадке окрасилось только в два цвета: ослепительно багровый и черный. Вспенившийся шлак сначала маленькими струйками, а потом раскаленным потоком устремился из ванны по шлаковому желобу под рабочую площадку.
Когда шлак уже скачали и снова включили форсунки, появился контролер ОТК. Он вел за собой Баталова, сердито размахивая руками — подкрепляя жестами неразличимые в грохоте цеха слова. Терновой увидел их, но повернулся спиной, занятый показаниями термопары.
— Гляди, гляди, так оно и есть, — злорадно сказал Баталов, который тоже взглянул на прибор. — Что это за температура? При такой температуре только хлеб бабы пекут. Ха! Загубил, парень, плавку, теперь ответишь. Ни в какую не разольешь. Вот оно к чему своеволие-то ведет. А все «я»! Доякался!
— Да помолчите вы! — с раздражением перебил Терновой. — Что за манера говорить под руку? Сколько показывала стрелка перед замером? — спросил он у Виктора.
— На нуле стояла.
— Ну, вот, на нуле. А у нас в цехе ноль? Да? Спасибо за такой ноль, у меня спецовка на плечах горит. Вот и внесите поправку.
Баталову такое простое доказательство не приходило в голову, но не признавать же себя побежденным! И он пробурчал:
— Все равно, мало.
Но Терновой чувствовал себя теперь на ногах крепче, чем раньше. Все, чему научился в институте, что почерпнул бессонными ночами из книг, неподатливых формул и сложных диаграмм, теперь в трудную минуту пришло ему на помощь. И охваченный веселой злостью и задором, он возбужденно и язвительно воскликнул:
— Ах, мало? Ну, а я считаю, что для такого химического состава стали эта температура вполне достаточна — целых сорок градусов превышения над ликвидусом!
Он не мог удержаться от маленькой отместки. Ликвидуса Баталов не выдержал. Он был практик, и все тонкости и учености теории металлургии были для него сплошной путаницей. Питаясь сохранить достоинство, он проворчал что-то в том смысле, что пусть в ликвидусах разбираются ученые, а сталеварам ими только голову морочить, а затем, усмотрев какое-то нарушение на соседней печи, полетел туда отводить душу.