Беспокойные сердца
Шрифт:
А когда спохватился и решил приняться за ее перевоспитание, пошли ссоры, скандалы, которых Олесь не выносил, упреки, от которых спасался бегством из дома, лишь бы не слышать их. Когда возвращался, она виновато ластилась к нему и незаметно получала все, чего добивалась.
Так и шла жизнь — по избитой, привычной дорожке, серая и нудная, не было в ней больших страданий и горя, но не было и волнений и яркой радости. Тусклая паутина обыденности затянула все лучшие чувства и порывы.
И надо же было случиться этой размолвке теперь, когда на душе сумятица и без того!
Олесь беспокойно повернулся на диване,
Казалось бы, как просто принять решение! Ошибся — ошибку надо исправлять: разойтись с Зиной, пока нет детей, пока ничто не привязывает друг к другу.
Но мешала совесть. Ведь Зина была совсем девчонкой, когда выходила замуж. Она ни в чем не переменилась, не стала ни лучше, ни хуже. Окружающие считали ее хорошей женой, заботливой хозяйкой. А разве поймут они, что еще мало для счастья иметь сверкающую чистотой квартиру, белоснежное белье и вкусный обед. Разве покажешь каждому свою душу, расскажешь о неутолимой тоске по другой, самой милой, самой единственной на свете?
Только когда розовые краски восхода упали на крыши зданий, Олесь забылся тревожным, не дающим отдыха сном.
Глава X
Похудевший и побледневший после продолжительной болезни, начальник мартеновского цеха Ройтман поднялся в свой кабинет с чувством живейшего удовольствия. Вынужденный лежать после сердечного приступа, он тосковал по привычному рабочему ритму, по шуму цеха.
Едва он вошел, как лавина дел, больших и маленьких, обрушилась, словно только его и поджидала. Шли рабочие с просьбами, заявлениями, с предложениями и возмущениями, то и дело звонил телефон, вызывая на совещания, начальники смен жаловались на шихту и простои, целая кипа бумаг была оставлена без движения и ждала внимательного разбора. Так бывало каждый раз после длительного отсутствия, но Ройтман не жаловался — был жаден на работу. Он привык к такой жизни, привык каждый день распутывать десятки узлов, привык отдавать себя целиком производству и не без тайной гордости говорил порой, что еле успевает прочесть газету, где уж там думать о книге.
Цех был истинным домом для Ройтмана. Здесь он чувствовал себя нужным, здесь от его ума и распорядительности зависела судьба дела. Больше пятнадцати лет отдано этим пылающим печам, раскаленным пламенным потоком стали, которые потом уходили из цеха аккуратными продолговатыми слитками и пускались в длинный путь по цехам завода.
Но за последнее время в этой привычной и любимой работе что-то разладилось. Стало сдавать натруженное сердце, и иногда страх и растерянность охватывали Ройтмана. Он чувствовал, нет, знал, что может скоро прийти такой день, когда его спросят: «Не слишком ли трудно работать в цехе? Может быть, лучше перейти в отдел?»
Да, работать было трудно, очень трудно, но Ройтман хотел остаться на посту до конца.
Эти мысли, это предчувствие странным образом лишали его уверенности в себе. Боясь допустить промах, а пуще всего — не выполнить план, он позволял Рассветову командовать и руководить вместо него, опирался на мнения и суждения Баталова, начал опасаться всего, что нарушало привычное течение производства. А цех, несмотря на это, работал все хуже и хуже.
На этот раз в цехе, кроме всех прочих забот, прибавилась еще одна — исследовательская работа Инчермета. Баталов, передавая Ройтману дела, отозвался о ней в выражениях столь туманных, что он встревожился. Еще один груз на шею!
С чувством, похожим на неприязнь, он встретил научных работников, когда они пришли договариваться о проведении опытной плавки.
После первого знакомства, первых, ничего не значащих фраз наступило молчание. Ройтман долго изучал план исследования, словно хотел найти в нем что-то противозаконное. На самом же деле он думал, как бы повежливее дать понять ученым, что ему сейчас не до них. Виноградов и Кострова молча ждали, и под их взглядами он чувствовал возрастающую неловкость. И когда молчание стало невыносимым, он, наконец, поднял глаза.
— Сегодня на первой печи будет выплавляться номерная марка, — сказала Марина, не дожидаясь вопроса.
— Да, но…
— Илья Абрамович! — заговорила она быстро, горячо, предупреждая все возражения. — Больше мы не можем ждать. До сих пор отговаривались тем, что конец месяца, нужно выполнить план. Месяц кончился, план выполнен, пошел июнь. Нужно когда-то и начинать. Мы тут много думали и решили, что лучше, если первую плавку дадут опытные сталевары. Сейчас работает Жуков, в четыре смену примет Калмыков. Кому же еще доверять, как не им.
— Я не уверен в мастере…
— Насколько я знаю Северцева, он мастер опытный, — негромко и спокойно сказал Виноградов. — Да мастеру, собственно, нечего будет делать. Мы будем сами вести плавку.
— А вдруг что-нибудь случится? Так меня за первую печь живьем тогда съедят.
— Да что это, к ним и прикоснуться нельзя? — воскликнула Марина с искренним недоумением, которое, тем не менее, прозвучало иронически. — Илья Абрамович, а не так ли было у древних племен? — Сами создадут себе идола, а потом поклоняются.
Виноградов бросил на нее недовольный и укоризненный взгляд. Марина поняла и насупилась. Она никак не могла запомнить, что не всегда острый язык — лучшее средство убеждения.
Выждав столько, сколько нужно для приличия, она спросила Виноградова:
— Я вам еще нужна? У меня там осталось незаконченным определение газа…
— Да, пожалуйста, вы можете идти, — с готовностью отпустил ее Виноградов. И когда за нею закрылась дверь, спросил Ройтмана как бы между прочим:
— Сколько лет вы работаете с Рассветовым?
— Скоро пять, — ответил тот, слегка недоумевая.
— Пять… Срок порядочный. Я выдержал только три.
— Вы тоже работали с Виталием Павловичем? — с интересом спросил Ройтман.
— Пришлось…
— И как вы его находите?
— Я не люблю людей, которые считают себя непогрешимыми и незаменимыми. С ними очень трудно.
Ройтман промолчал. На слова Виноградова он не мог ответить равной откровенностью и обрадовался, что телефонный звонок не дал затянуться неловкой паузе.
— Да, да, Григорий Михайлович! Это я. Да, вышел… сегодня. Спасибо! Насчет опытной? — Ройтман скосил глаза на невозмутимое лицо Виноградова и продолжал говорить в трубку: — Договариваемся, Григорий Михайлович. Сегодня проведем. На первой. Да… да…