Беспокойные сердца

Карцин Нина Александровна

— Извините меня, но это у вас очень забавно получилось, — вытерла она глаза платком. — Очень хорошо, что вы так заботитесь о Виноградове. Мы тоже думаем о нем. Только посоветую вам не быть такой злопамятной. Вы, кажется, ни одного греха рассветовского не забыли, словно специально их записываете.

«Если бы она знала!» — подумала Марина, но промолчала: Виноградов мог остаться недоволен ее слишком большой откровенностью. А Татьяна Ивановна продолжала:

— Я поговорю с Ройтманом. И вопрос об условиях работы для вас мы, конечно, разрешим.

Но вы, пожалуйста, не смотрите одним глазом, замечайте и хорошее, — пошутила она на прощание.

Марина ничего не сказала Виноградову о своем разговоре с Шелестовой, и он был несколько удивлен, когда Ройтман дал им возможность провести еще одну опытную плавку в ночную смену.

Это была тревожная ночь. Сталевар попался из средних, старик мастер Чукалин совсем отстранился от ведения плавки, мелкие неполадки и препятствия преследовали работников института и лаборатории с самого начала. А в конце, когда подали ковш для выпуска плавки, оказалось, что выпускное отверстие заварилось. Его пробивали ломами, прожигали кислородом, провозились около получаса, а сталь в это время продолжала кипеть, и не было заготовлено ферросилиция, чтобы ее успокоить.

Когда же плавку, наконец, выпустили, она была браком, годным только в переплавку.

На другой день разразилась буря. Несмотря на то, что двойная дверь кабинета главного инженера была обита кожей, сквозь нее доносились в приемную раскаты начальственного разноса.

«Виталий Павлович лютует», — переговаривались сотрудники конторы.

А Рассветов упивался возможностью показать свою власть. Перед ним навытяжку стоял бледный Ройтман, взволнованный начальник центральной лаборатории Вустин немилосердно терзал свою холеную бородку. Сидел один Валентин Миронов и с озабоченным видом рисовал в блокноте пузатых чертиков с бараньими рожками. Для него гроза шла стороной — он лишь исполнитель. Научные работники при этом не присутствовали, Ройтман не счел нужным приглашать их.

Голос его гремел и раскатывался, утеряв все бархатно-рокочущие ноты, не раз и не два он для вящей убедительности стучал кулаком по настольному стеклу и не скупился на красочные эпитеты. Он обзывал работников Инчермета авантюристами от науки, а их метод — сплошным шарлатанством, Ройтмана же и Вустина громил за то, что они посмели ослушаться его и допустили такое безобразие, такую безответственность, такое… Словом, Рассветов от души наслаждался. Неудача Виноградова доставила ему истинное удовольствие. Особенно приятно было преподнести эту пилюлю Савельеву — не увлекайся новшествами.

И Рассветов был крайне удивлен, когда Вустин, кротчайший, спокойнейший Вустин, знавший только свою теорию и науку, вдруг сдернул с высокой переносицы пенсне и голосом, срывающимся на фальцет, перебил:

— Довольно… Хватит! Я… я не позволю больше!..

Что он не позволит — было неясно, но Рассветов понял, что перехватил, и примирительно буркнул:

— Это не лично вам адресовано.

— Тем более. Я не передаточная

станция. И всякому должно быть известно, что одна неудача еще не может опорочить весь метод в целом. И нельзя на этом основании срывать опыты.

Вустин разволновался, руки его дрожали, но он решительно отстранил протянутый Валентином стакан воды и продолжал, обращаясь к Рассветову:

— Мы радоваться должны — радоваться, что у нас работает такой замечательный человек, как Виноградов! Мы становимся участниками большого открытия! Я сам был в плену предрассудков, не понимал сначала всей важности новой концепции. Но с тех пор я имел возможность детально ознакомиться с теорией Виноградова и нахожу ее блестящей! Да-с, блестящей. И буду говорить это, где угодно.

И не дожидаясь разрешения, он вышел из кабинета. Валентин на всякий случай покачал головой. Значение этого жеста можно было истолковывать по желанию.

— Сегодня же напишите объяснение в главк, — приказал Рассветов Ройтману. — Я подпишу.

— Может быть, не стоит, Виталий Павлович? Ведь мы же не пишем объяснения по каждой забракованной плавке, — возразил тот.

— И очень плохо делаем, что не пишем, — стукнул кулаком Рассветов. — Чтобы через час объяснение лежало у меня на столе.

…В десятый раз написанное объяснение рвалось на клочки и летело в корзинку. Обхватив гудящую голову руками, Ройтман сидел у себя в кабинете и мрачно созерцал чистый лист бумаги. Он знал, что нужно Рассветову, но рука не поднималась.

Приоткрылась дверь, заглянул Терновой.

— Вы заняты, Илья Абрамович? Ну, я позже зайду.

— Да нет, заходите, заходите сейчас, — обрадовался Ройтман посещению, отвлекавшему от тяжелых раздумий.

— Я к вам по поводу исследовательской работы, — начал Олесь без предисловий.

— Ой, пожалуйста, не надо! Хватит с меня на сегодня! — взмолился Ройтман. — Только что нас изрядно пропесочили.

— А это у нас в новинку? — скривил губы Терновой. — Я потому и пришел, что, кажется, нашел средство прекратить эти скандалы.

— Ну, ну? — недоверчиво протянул Ройтман.

По-моему, работу по новой технологии нужно организовать иначе, — не смущаясь, спокойно начал Терновой, — опытные плавки нужно назначать по возможности на одну и ту же печь, чтобы их проводила одна и та же бригада. Мастер ознакомится с новой технологией, будет знать, что от него требуется, станет не мешать, а помогать ученым. И сталевар научится.

— М-да… На словах выходит сравнительно гладко. А на деле… кто из мастеров возьмется за такую нагрузку?

— Я много думал над этим, со всех сторон, кажется, обдумал. Хотел бы сам попробовать взяться.

— Александр Николаевич! — изумился Ройтман. — А вам-то зачем хомут надевать? И так Рассветов вас поедом ест.

— Не съест. Я жесткий. Дело в том, что меня заинтересовала эта работа.

— А на какой печи проводить?

— Думаю, Виктора Крылова выбрать. Самый подходящий человек.