Беспокойные сердца
Шрифт:
— Витя, да как же это так сразу? Я ж не могу так… И дяде сказать надо… — растерялась Люба, скорее испуганная, чем обрадованная неожиданным предложением.
— А он нам на что? — упорствовал Виктор. Он помнил условие, которое навязал ему Калмыков, и знал, что тот от своего слова не отступит. Но не говорить же об этом Любаше? И он нашелся сказать только одно:
— Он тебе запретит. Думаешь, охота батрачку терять?
— Ничего не запретит. А спросить нужно, он же мне вместо отца и матери…
— Ну, а ты-то, ты-то сама, Люба, как? Согласна?
Издалека чуть слышно донесся
Неспешно текла теплая июньская ночь. Тонкой скобочкой висел в зените только что народившийся месяц. Жмурились и перемигивались бледные звезды, словно догадались о Любином счастье…
Вдали над заводом сполохами играло красноватое зарево, и пепельные факелы дыма над трубами украсились огненной каймой.
Из степи веяло прохладой, полынью, мирным покоем. И как хотелось растянуть подольше узкую тропинку, да где там — вон уже и дом Калмыкова!..
— Не ходи дальше, Витенька, — остановилась Люба. — Я уж завтра нашим скажу, нынче поздно.
— Ну, раз не хочешь, ладно. Только не трусь. Помни, у тебя защитник теперь есть, — с какой-то новой ноткой заботливости сказал Виктор и еще неловко, неумело поцеловал Любу. — И не сдавайся, Любаша. Еще как заживем-то вместе!
«Как еще заживем вместе», — откликнулось в душе у Любы, когда она, не чуя ног под собой, добежала до калитки и тихонько подняла щеколду. Калитка распахнулась, и сильная рука втащила Любу во двор. В голове зазвенело от пощечины.
Уже уходивший Виктор услышал прозвеневший в тишине отчаянный вскрик. Бросился назад, забарабанил кулаками в толстые доски калитки, но услышал в ответ только злобное бреханье цепного пса.
Глава IX
Солнечный свет, врывавшийся в открытую балконную дверь, не мог проникнуть сквозь полуопущенные соломенные шторы с китайским рисунком и плотную листву комнатных растений в кадках, и беспомощно падал у порога ярким прямоугольником. Лишь отдельные пятнышки раскатились золотыми монетками по блестящему свежевымытому полу, и от этого в большой, но тесно заставленной комнате казалось еще сумрачнее и прохладнее.
Добротные, массивные вещи прочно, как вросшие, стояли на своих местах, со стен из багетных рамок смотрели квадратными глазами вышитые девицы и кошечки. Подушки, салфеточки, дорожки занижали каждое свободное местечко, и не было их только на письменном столе, где неровными стопками громоздились книги и тетради. Этот простой канцелярский стол казался совсем неуместным в соседстве с пышной кроватью, разубранной тюлем и кружевами, с розовыми бантами под никелированными шарами.
Зина Терновая, в пестром шелковом халатике, повязанная голубой узорной косыночкой, разбирала по сортам выглаженное белье и складывала в комод. Этому занятию не мешало то, что Зина была не одна — на диване сидела Рита Ройтман, покачивая ногой в стоптанной домашней туфле, равнодушно курила и поглядывала на неутомимое мельканье Зининых рук.
— И как только не жаль убивать время на домашнюю работу? — заметила она лениво. — Почему не отдаешь в стирку?
— Свои руки лучше. На меня трудно
— Время можно и на другое тратить. Скажем, книги читать. Вон у вас их сколько, — и Рита движением подбородка указала на шкаф, где за стеклом блестело золото на корешках подписных изданий.
— A-а, пыль одна да денег трата, — досадливо отозвалась Зина. — У меня от чтения голова болит. И хоть бы еще правду писали в книгах, а то выдумки одни.
— Как выдумки? — У Риты взлетели брови, и она неестественно закашлялась, скрывая смех.
— А то нет, скажете? Ведь ничего же этого нет и не было, и таких людей не было, а пишут, словно сами видели.
— Так ведь в этом-то суть творчества… — начала было Рита, но осеклась. По выражению лица Зины нетрудно было увидеть, что отвечает она только из вежливости, а интересует ее больше всего, хорошо ли подкрахмалены рубашки и все ли пуговицы целы на наволочках.
В глубине души у Риты шевельнулась досада, она хотела встать, но лень было двигаться. Рита осталась сидеть, закурив новую папироску, и продолжала следить за Зиной. Наблюдать за чужой работой Рита любила; и чем деятельнее был человек, тем сладостнее казалось ей собственное безделье. Не без тайного желания нарушить покой, отражавшийся на детски-прелестном лице Зины, она сказала:
— А все-таки жалко мне тебя, Зиночка. Весь день ты в работе, как белка в колесе. С ума можно сойти. И никакой награды — ни развлечений, ни веселья. Как ты можешь терпеть, не понимаю.
— А что же делать? Олесь-то вон как занят. Выучится вот — Посвободнее станет. Будем тогда гулять.
— Выучится — ты уже ему нехороша станешь. Другую найдет.
— С чего бы это? — подняла Зина удивленные глаза. «Хотя бы с того, что дурочка», — подумала Рита, но вслух ничего не сказала, а Зина продолжала: — Живем, как люди. Я ему все заботы отдаю, обхаживаю. Другой раз полы и то два раза в день мою.
— И зря. Чем больше этих мужчин обхаживаешь, тем больше они нос задирают. Я вот своего не балую.
Что Рита держала Илью Абрамовича в послушании — знал весь дом, не только Зина.
— Олесь не такой, — сказала она неуверенно, считая носовые платки; сбилась, бросила их и спросила: — А разве вы слышали что?
— Да нет, ничего такого, — протянула Рита, довольная возможностью подразнить. — А только что-то слишком часто видят его около приезжей. Так и увивается.
Рита лишь один-единственный раз видела Олеся с Мариной, да и то с ними был Виноградов. Но ее поразило оживление, с каким Олесь разговаривал, веселый смех, какого она никогда не слышала у своего замкнутого, сурового соседа. И Рита продолжала тянуть:
— Конечно, может, ничего там такого и нет. Я просто к примеру. К тому веду, что надо тебе поменьше дома сидеть, на люди показываться нужно. Хоть бы ко мне приходила по вечерам. Там в лото поиграем, в картишки перекинемся, пластинки послушаем. А народ у меня бывает веселый. Ты не смотри, что я старуха — жизнь любить и понимать надо.
— Легко сказать…
— И еще легче сделать. Ты же красивая. Меня б на твоем месте на руках носили. Вон Валька — думаешь, я не заметила, как он на тебя все глаза проглядел?