Беспокойные сердца
Шрифт:
Вера остановилась в подъезде и посмотрела вслед уходившим. Показалось ли ей, или Марина и в самом деле как-то странно встретилась с Олесем? И он так был обрадован, когда она к нему подошла… Что все это значит?
Зябко передернув плечами, она пошла наверх. Не желая показываться гостям взволнованной, она открыла дверь в спальню и отшатнулась, словно получила удар по лицу. У туалетного, стола стоял Валентин и жадными поцелуями покрывал закинутое лицо Зины. Вера чуть не закричала, но закусила губы и отступила в коридор. Что делать? Ворваться, накричать, устроить скандал? Смешно и глупо — только сплетни вызовешь. Она резко двинула стоявшей в коридоре табуреткой и вошла в общую комнату, где гремела музыка и отплясывали какой-то разухабистый танец.
— Верочка, не видела Зину? — подошел
— Да, немного голова закружилась, — с трудом солгала она. — А вот и твоя жена.
Зина вошла с невозмутимым видом. Напрасно Вера искала на ее лице хоть что-то, похожее на смущение или виноватость. Ее глаза, ясные большие глаза глядели по-прежнему открыто, свеженакрашенные губы улыбались. Скрывая вспыхнувшую ревнивую ненависть, Вера следила, как Зина прощается с гостями, и звонкий голосок ее молоточками отзывался в ушах. Она нашла в себе силы попрощаться с Терновыми так, словно ничего и не было.
Вошел Валентин. Неподвижный взгляд больших красивых глаз яснее слов говорил о его состоянии. Не совсем послушный язык слегка заплетался, когда он упрекнул Олеся, что тот так рано уводит жену. Олесь суховато отговорился, что уже поздно, и ушел. Скоро разошлись и остальные.
Горькое, оскорбленное чувство, обида, брезгливость — все смешалось в душе Веры. Грязь, пошлость… Это ли обещал Валентин? Хотелось закрыть лицо, бежать куда-нибудь без оглядки… Но пришлось стелить постель на диване, укладывать окончательно опьяневшего мужа, убирать разгромленную квартиру. В пустой спальне она настежь открыла окно и дверь, словно хотела выветрить следы тех двоих. И долго еще без сна сидела она на подоконнике, вспоминая день за днем два прошедших года. Как старалась создать свое уютное семейное гнездышко! И каким хрупким оказалось ее счастье! Вере стало страшно. Что же дальше? Ведь Валентина она все-таки любила.
Глава VIII
Свобода, свобода! Что может быть лучше этого чувства? Как легко дышится, когда удается вырваться из четырех стен! И совесть ничуть не мучает оттого, что эта свобода получена пусть невинным, но обманом.
Люба Калмыкова никак не рассчитывала, что ей удастся попасть на вечер молодежи в Дом культуры. И самой бы в голову не пришло, не надоумь Виктор пуститься на уловку.
— Дядя Гоша, я слыхала, что вы на вечере будете выступать, как самый знатный сталевар, — сказала она однажды за обедом, краснея от страха, что вот сейчас он поглядит — и вся хитрость ее откроется. Но Калмыков ничего не заметил и важно подтвердил, что да, будет, что это поручение и дирекции, и парткома.
— Как бы я хотела вас послушать, — дрожащим, неуверенном голосом произнесла Люба; лгать она не умела, но иного выхода не было. И предсказание Виктора оправдалось: Калмыков не только разрешил ей пойти на вечер, но даже сам принес пригласительный билет.
И вот она в Доме культуры. Рядом — Виктор, впереди — целый вечер удовольствий. Они обошли все комнаты и залы. Рассматривали яркие панно, попытались разгадать ребус, поломали голову у щита с викториной — там при правильном ответе должна была зажечься лампочка, узнали по механическому календарю, какой день недели будет ровно через сто лет, и застряли в комнате занятной техники, где показывали непонятные технические фокусы. Потом Виктор стоял в очереди за пивом, а Люба ждала за столиком, и счастливая улыбка не сходила с ее лица.
А когда оркестр возвестил о начале танцев на площадке перед Домом культуры, Виктор отставил свой стакан и взглянул на Любу:
— Пойдем?
Она кивнула головой. Глаза ее ярко блестели. У выхода они едва не столкнулись с директором завода. Виктор все же успел принять серьезный вид и поздоровался с Савельевым почтительно, но с достоинством.
Савельев узнал его, улыбнулся и проводил глазами молодую пару; чувствовалось: если бы не люди кругом — они пустились бы бегом, как дети. Савельев любил праздники молодежи. Он любил побродить среди веселых девушек и парней, порадоваться и немного погрустить. Грустно становилось от сознания, что вот сердцем он еще молод, а принять участие в общем веселье года уже не позволяют.
За
Укоренившаяся за Рассветовым репутация выдающегося знатока-мартеновца и вообще крупного металлурга в известной степени гипнотизировала Савельева. В первые годы после своего назначения директором «Волгостали» — это было сразу же после войны — он многое передоверил своему главному инженеру и в вопросах технологии предоставил ему полную монополию, целиком полагаясь на его знания и опыт. Период был тяжелый, завод медленно и трудно оправлялся от военной разрухи, и тут Рассветов много сделал для того, чтобы помочь скорее поставить завод на ноги. Может быть, своей энергией он хотел доказать, что его совершенно незаслуженно сняли с поста директора завода, может быть, у него были другие причины — сказать было бы трудно: близких друзей у Рассветова не было. Но все видели, что он днюет и ночует на заводе, в любое время его можно было видеть в каком-либо из цехов. У него была завидная способность добиваться для завода различных льгот и привилегий. Завод все больше получал заказы на новые сложные марки сталей, и Рассветов очень умело пользовался открывшимися возможностями: льготные условия на выполнение этих заказов, повышенные нормы расхода материалов, улучшенное снабжение… Благодаря этому завод «Волгосталь» имел возможность работать без особого напряжения, в конце концов к этому стилю привыкли, он стал чуть ли не узаконенным.
Но за последние годы люди стали вырастать из отведенных им рамок; изнутри напирала новая сила — передовиков, скоростников, уже ломавших прежние нормы. Рассветов делал вид, что такого движения не существует, и невольно превращался в препятствие на новом пути развития. Правда, сам Савельев еще не был в этом твердо убежден, но беспокойная Татьяна Ивановна Шелестова уже не раз поднимала вопрос о недостатках технического руководства заводом.
Поймав себя на том, что думает о Рассветове и Шелестовой, а не о предстоящем докладе, директор досадливо поморщился. Настроиться снова на благодушный лад не удалось. Служебные заботы словно только и ждали удобного момента, чтобы налететь со всех сторон. Вспомнилось, по какому поводу был последний разговор с Шелестовой. Татьяна Ивановна сказала, что ей не нравится отношение Рассветова к приехавшим ученым и к их работе. В самом деле, до сих пор не проведена ни одна опытная плавка. А время идет… Рассветов объясняет это просто: конец месяца, нужно выполнить план, а начальник цеха болен и вообще мешают сто одна причина. Похоже на правду, но… Вот такая полуправда хуже откровенной лжи. Надо выяснить… Савельев сделал энергичную пометку в записной книжке. Но почему молчит Виноградов? Давно пришел бы, стукнул кулаком по столу, потребовал своего. Разве можно деликатничать до такой степени? Без твердой косточки в характере не помогут тебе и семь нянек-директоров.
В таком смысле директор и решил поговорить с Виноградовым. Выйдя на крыльцо Дома культуры, он как раз и увидел его. Вместе с Костровой тот стоял на верхней ступеньке и смотрел, как нарядные пары под гром оркестра кружатся в вальсе вокруг фонтана.
Высоко взметнувшаяся струя воды рассыпалась вверху радужным облачком пыли и каскадом стремительно догоняющих друг друга капель с шорохом обрушивалась в бассейн, рождая мгновенно пропадающие пузыри. И стеклянный этот шорох был слышен сквозь музыку.
— Красивое зрелище, правда? — сказал Савельев Виноградову и пожал ему руку. В тоне его прозвучала такая гордость, словно он сам сотворил и этот фонтан, и теплый, пронизанный золотистым светом вечер, и нарядную толпу вокруг фонтана. И тут же ворчливо добавил: — А вам, чем стоять этаким Гамлетом, самому следовало бы покружиться. Вон у вас и дама есть, что же ей скучать.
Виноградов изумленно поднял глаза на Савельева и рассмеялся.
— Это занятие немножко мне несвойственно…
— Чушь, ерунда! Что вы преждевременно себя старите? Потом пожалеете, да поздно будет. Тоже мне, отшельник с ученой степенью!