Беспокойные сердца
Шрифт:
В комнате позади них установилась тишина. Слышно было — Зину уговаривали петь. Она поломалась, а потом запела известную песенку. Звонкий голосок ее без усилий взлетал на высокие ноты, казалось, она сама переживает все, что поет.
…Посмотри, милый друг, Как прекрасна земля на рассвете…— Хорошо поет, — прошептала Марина, когда Зине захлопали. И тут только заметила, что Олесь, словно по забывчивости, продолжает сжимать
— Да, голосок хороший, и петь любит. Даже училась немного в кружке. Вообще, девочка хорошая, правда?
Марина поморщилась. Что это — сознательная жестокость или дружеское доверие? Пересилив себя, ответила:
— Я не умею определять с первого взгляда. Могу только сказать, что очень красивая.
— Да, — сказал Олесь равнодушным тоном, словно эта тема уже перестала его занимать.
— Как твоя учеба? — сразу свернула Марина с опасного пути.
— Сдаю экзамены за четвертый курс.
— Трудно, должно быть?
— Не легко. Еще труднее оттого, что отпуска не дали. Приходится жестоко ограничивать себя. Во всем. Даже спать не больше пяти часов. Потому меня и злят барские рассуждения Валентина о разных исключительных личностях. Ему-то все без труда далось. Благополучно окончил институт, на заводе дорогу ему разглаживают. Вот и возомнил себя гением. Теперь мечтает: вот так же без труда забраться на ступеньки храма науки и поплевывать на нас оттуда. Окопаться хочется в спокойном кабинете…
Он говорил со сдержанной страстью, крепко сжимая железные перила. Темные бреши сошлись на переносице. Марина почувствовала в его словах, сказанных со скрытой болью, намек совсем на другое. Он по Валентину судит и о ней, он считает, что это она забралась на «ступеньки храма»…
— А ты не прав, Олесь, — мягко сказала она и коснулась его руки. — Не знаю, как там смотрит на это Валентин, но если он ищет в науке спокойненькое и теплое местечко, то он ошибается. Настоящий ученый никогда не окапывается в тиши кабинета. И неужели мы с Дмитрием Алексеевичем тоже заслуживаем презрения?
— Да ну, что ты… — смущенно пробормотал он. — Я и не думал об этом.
— Я тебя все-таки лучше знаю…
— Марина, ты… неужели ты все еще помнишь мое глупое письмо? Клянусь, чем хочешь: я пожалел о нем сразу же, как только опустил его в ящик. А вот ты не утерпела, уколола…
— Ну, я же всегда была злая и злопамятная.
— Злая? — он крепко, до боли сжал ее руки, потом отбросил, словно устыдился своего порыва, и повернулся лицом к Волге.
— Ты вот сейчас злая, — тихо добавил он.
Свет в дверях заслонила фигура Виноградова.
— Я вам не помешал? — сказал он, тщетно стараясь рассмотреть что-либо в темноте.
— Нет, Дмитрий Алексеевич, — спокойно, скрывая волнение, сказала Марина. — Мы с Олесем продолжаем недавний спор. Он считает, что научные учреждения
— Марина! — с упреком сказал Олесь. — Что ты выдумываешь?
— Если ты этого не говорил, то подразумевал, — упрямо продолжала Марина.
— Но вы же не правы, Александр Николаевич, — заговорил Виноградов, пытаясь понять, что же в самом деле здесь говорилось.
— Можно привести в пример движение скоростников-сталеваров. Именно их опыт помог ученым создать новые теории, а эти теории обогатили металлургию… Впрочем, думаю, вы и без моих пояснений все хорошо знаете.
— Знаю. Не только это, но и многое другое. А чего не знаю, о том догадаюсь, — сказал отрывисто Олесь и ушел с балкона, оставив Марину с Виноградовым.
Но тут же на балкон вошли еще несколько человек, стало еще теснее, чем в комнате, и Виноградов так и не смог спросить, у Марины, что же все-таки подразумевал Терновой.
Марина быстро, прошла в спальню, где сидела Вера, чуть покачивая колясочку со спящей Аленкой. Марина подсела к ней, обвила руками за шею и прижалась лбом к ее плечу.
— Ах, Верочка! — горьким шепотом воскликнула она. — Да что это я за разнесчастная такая?
— Марина, что с тобой? — обеспокоенно отстранилась Вера и увидела глаза, полные слез. — Я смотрю, ты сегодня на себя не похожа. Тебя кто-нибудь обидел?
— Я сама кого хочешь обижу. Ни с того, ни с сего с Олесем поссорилась.
— Ну уж, действительно! Он-то тут при чем? Человек на седьмом небе был от счастья, что ты приехала.
— Он был рад, что я приехала? — выпрямилась Марина и, крепко зажмурясь, тряхнула головой, чтобы согнать слезы. — Да… вот и пойми их после этого… Надо пойти и исправить свою, грубость.
И порывисто поцеловав Веру, Марина вскочила и вернулась, в комнату. Вера пошла за ней и увидела, как Марина подошла к мрачно курившему Олесю и протянула руку:
— Не будем ссориться, Олесь, ладно? Мы же столько не виделись!
И зорким взглядом женщины, знающей, что такое любовь, Вера сразу подметила радостно вспыхнувшее лицо Олеся, и тревожное подозрение шевельнулось в душе.
С балкона в комнату вошел Виноградов.
— Что, Дмитрий Алексеевич, нам пора? — перехватила Марина его взгляд на часы.
— Если вы ничего не имеете против…
— Не имею. Верочка, нам и в самом деле пора. Поздно уже.
Вера не стала их удерживать и пошла проводить. Настроение ее испортилось. Так готовилась к вечеру, предвкушала общее веселье, интересные разговоры, а затея явно не удалась. И так получалось всегда. Что ни придумывай, а вечер превратится в то же, что и всегда — обыкновенную пьянку… Это уж Валентин тон задает. Он даже хвалится тем, что до конца вечера держится на ногах, как ни в чем не бывало. Стоило недосмотреть, и на столе появились новые бутылки, хотя выпили все предостаточно. Никто даже не вспомнил ни о хозяйке, ни о маленькой виновнице торжества…