Башни Латераны 5
Шрифт:
— Но кого-то он оставит, — сказала Хельга, поворачиваясь к ним. Лицо её в тени деревьев казалось бледным, почти серым, только глаза блестели лихорадочным блеском. — Заслон. Дозоры. Чтобы мы не натворили дел у него в тылу.
— Оставит, — согласился Эрих. — Но не много. Каждый «Крылатый» на счету, каждый маг нужен там, на западе. Оставит… сотню? Две? Лёгкую конницу, скорее всего, чтобы следить за нами издалека. Чтобы мы не выскочили на дорогу и не перерезали ему обозы. — он усмехнулся криво, показав жёлтые зубы. — Я бы на его месте оставил позади легкую
— Куда тогда? — спросил Лео, хотя уже догадывался.
Эрих повернулся, показал рукой на лес за спиной. Деревья уходили вглубь, становились гуще, темнее. Где-то там, за милями бурелома и оврагов, должны быть дороги, деревни, свои.
— Туда. На восток. Через лес — медленно, тяжело, муторно, но можно. Выйдем к Грюнвальду, там наши должны быть, там гарнизон стоит. Или к Эшенбаху — там тоже люди Арнульфа. Два дня пути, может три, если повезёт с погодой и не заплутаем.
— Вы же говорили — пехота через лес не пройдёт, — напомнил Лео. — Сами говорили, что невозможно.
Эрих посмотрел на него с чем-то похожим на одобрение, словно учитель, довольный сообразительным учеником.
— Не пройдёт, если ломиться напролом, как кабан через заросли. — он покачал головой. — Но если идти вдоль просек, по звериным тропам, если время есть и никто в спину не дышит — пройдёт. Медленно. Тяжело. Пики придётся нести на плечах по двое, щиты за спину… но пройдёт. Люди и не такое переживали.
Хельга слушала молча, скрестив руки на груди, морщась каждый раз, когда задевала раненую руку. Потом кивнула на телеги, которые стояли чуть в глубине леса, окружённые людьми.
— А раненые? — спросила она. Голос её был ровным, но Лео слышал в нём что-то — напряжение, может быть, или страх. — Телеги через лес не протащить. Там корни, овраги, бурелом. Колёса сломаются через сто шагов.
Эрих помолчал. Надолго, на несколько вдохов и выдохов. Лицо его стало жёстким, неподвижным, словно вырезанным из старого дерева.
— Раненых оставим, — сказал он наконец. — лагерь разобьем в лесу, припасов какие наскребем оставим, как к своим доберёмся — помощь оправим, а не доберемся… — он не договорил, только махнул рукой.
Лео понял раньше, чем Эрих замолчал. Телеги придётся бросить. Бросить телеги — значит бросить тех, кто не может идти. Не может ковылять, не может держаться за чужое плечо. Мартена со сломанным ребром, который лежал сейчас на одной из телег, дыша тяжело и со свистом. Обожжённых, у которых кожа слезала лоскутами. Того парня с раздробленной ногой, который уже не кричал, только тихо стонал, глядя в небо пустыми глазами.
— Нет, — сказала Хельга. Коротко, резко, как отрубила.
— Дейна…
— Я сказала — нет. — голос Хельги стал жёстким, звенящим, как сталь о сталь. — Мы не бросаем своих. Найдём другой способ.
Эрих посмотрел на неё. Долго, оценивающе, без злости, но и без надежды. Так смотрят на человека, который говорит очевидную
— Какой? — спросил он терпеливо, как спрашивают у ребёнка. — Волокуши сделаем? Из чего — из веток и плащей? Сколько людей нужно, чтобы тащить одного раненого через бурелом, через овраги, через корни? Двое? Трое? А у нас их два десятка, раненых. Это полсотни человек, которые не смогут держать оружие, которые будут заняты только тем, чтобы тащить и не уронить. А если на нас выйдет дозор? Если придётся драться? Они и так, и так уже трупы. Нельзя чтобы два десятка за собой всех остальных утопили.
Хельга молчала. Сжала губы в тонкую бледную линию, так что они почти исчезли на её лице.
— Дейна, — Эрих понизил голос, шагнул ближе, чтобы только она и Лео слышали. — Я не хочу их бросать. Там мои ребята лежат, некоторых я десять лет знаю. Но если мы попытаемся тащить всех — не дойдёт никто. Сдохнем в этом лесу через три дня, когда кончится вода и силы. А если пойдём налегке… — он не договорил. Не нужно было.
Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Где-то в лесу снова закричала птица. На дороге, далеко, ещё слышался удаляющийся гул копыт — последние отряды Освальда уходили на запад, к Вальденхайму, к решающей битве.
— Сколько у нас времени? — спросила Хельга наконец. Голос её звучал глухо, устало, словно каждое слово давалось ей с трудом.
Эрих посмотрел на солнце, которое уже клонилось к закату, окрашивая небо над деревьями в красный и оранжевый.
— До темноты — часа четыре. Может, три с половиной. — он потёр подбородок. — Выдвигаться лучше ночью, когда стемнеет совсем. Меньше шансов, что заметят. К рассвету должны быть глубоко в лесу, там уже легче будет.
Хельга кивнула. Медленно, тяжело, словно голова её весила сто фунтов.
— Хорошо. — голос её был хриплым, севшим. — Готовьте людей. Волокуши, носилки — делайте что можете из того, что есть. Возьмём всех, кого сможем взять.
— Дейна…
— Это приказ, сержант. — она посмотрела на него, и Лео увидел в её глазах что-то, чего раньше не замечал. Не холод, не жёсткость — усталость. Бесконечную, безнадёжную усталость человека, который слишком многое потерял за один день. — Всех, кого сможем. А потом… потом решим, что делать с теми, кого не сможем.
Эрих помолчал, пожевал губами. Потом кивнул, коротко, по-военному.
— Слушаюсь, дейна.
Он развернулся и пошёл к строю, который уже начал распадаться на группы — люди садились на землю, снимали шлемы, пили из фляг, делились водой с теми, у кого фляги были пусты. Лео слышал, как сержант начал отдавать приказы — негромко, спокойно, будничным голосом человека, который делает привычную работу. Люди зашевелились, поднялись. Кто-то потянулся к деревьям — рубить жерди для носилок. Кто-то пошёл к телегам — проверять раненых, считать, прикидывать.
Хельга стояла неподвижно, глядя куда-то вдаль, поверх деревьев, поверх голов, туда, где небо медленно наливалось закатным багрянцем.