Бар «Безнадега»
Шрифт:
Смешной, честное слово. Он явно меня с кем-то путает. Очень сильно путает.
Время – половина первого и Москва немного притихла, дороги достаточно свободные, Ковалевский кажется сосредоточенным, но при этом странно расслабленным. Ведет уверенно и легко, ровно, плавно, редко перестраивается. Мне все еще неуютно рядом с ним, но теперь не так, как в самом начале. Кажется, что даже удалось вернуть часть ускользнувшей с его появлением меланхолии.
Анатомичка почти безлюдна, сонный охранник молча открывает нам шлагбаум, трет пальцами покрасневшие
Здание старое, пятиэтажное, вырастает слева. Темное и обшарпанное, оно выскакивает из темноты, как восьмилетка, решивший напугать младшую сестру. Скалится и щериться темными окнами. Свет горит только на первом и четвертом этажах. Свет тусклый, приглушенный, потому что окна заляпаны и забрызганы, кое-где изгвазданы краской.
Крыльцо такое узкое, что, когда мы с Ковалевским поднимаемся на ступеньки и замираем у двери, почти соприкасаемся плечами. Непонятно, как они проносят сюда тела. Скорее всего, с другой стороны есть еще одни вход или въезд.
Вообще странно, что Карина здесь, а не в морге какой-нибудь больницы. На сколько могу судить, это анатомичка ментовская.
Ну да собственно, это и не мое дело.
Нас встречает еще один сонный охранник или лаборант, или кто он там… По парнишке не понять. Одежда обычная: ни формы, ни халата. Он перебрасывается с опером парой фраз из серии «ну и ночка», косится на меня, нервно одергивает рукава свитшота, и машет рукой, отворачиваясь, прося идти следом.
Узкий коридор, холодный галоген, отваливающаяся штукатурка, железные каталки кое-где вдоль стен, расколотая серо-желтая плитка на полу. Здесь сыро и прохладно. Это уже не особняк Адамс, это совершенно точно российский морг. А чувство, что я угодила в глаз урагана только усиливается.
Ковалевский то ли специально, то ли нет всю дорогу до нужного помещения держится рядом со мной. Снова почти касается меня плечом, опять шуршит его одежда. Шаги у него тяжелые, жесткие. Наш провожатый – тщедушный молодой парень, слишком бледный и немного дерганый, постоянно оборачивается на нас, нервно передергивает плечами. Мне даже не надо напрягаться, чтобы понять, что он – человек. Сами того не осознавая, люди всегда так реагируют на иных: нервно, настороженно.
Железная дверь открывается почти беззвучно, парнишка впереди щелкает выключателем и темноту подвального помещения разрезает свет, такой же холодный, как и все тут. И хоть потолок этого помещения достаточно высокий кажется, что он давит на плечи.
Я передергиваю лопатками, разминаю кисти рук, делаю глубокий вдох и успокаиваюсь моментально. Это… пусть и не вотчина смерти, но очень близко к ней. Я… ощущаю ее присутствие остро, четко. Его присутствие. И чуть дергается правый уголок губ.
Этот жест и ловит Ковалевский, повернувшийся ко мне, пока парень проверяет бирки. И Ковалевскому мое спокойствие кажется странным.
Умеешь, Эли.
Снова тянет улыбнуться. Теперь уже открыто, показательно. Но я сдерживаюсь.
–
– Спасибо, - кивает ему Михаил. – Можешь возвращаться, мы осмотрим и поднимемся.
– Я… - неуверенно тянет человек.
– Иди, - качаю головой, перехватывая неуверенный взгляд карих глаз. Смотрю на парня несколько секунд, и он сдается. Отходит от стола, так же неуверенно, как и смотрел, приближается к двери. Ему хочется убежать, я чувствую, вижу: тело немного подрагивает при ходьбе. Скорее всего, на бег сорвется сразу за дверью.
И точно, стоит железу лязгнуть о косяк, до моего слуха доносятся торопливые шаги, потом бег. Беги, беги, человеческий детеныш.
Улыбку в этот раз я не сдерживаю, и Ковалевский смотрит на нее, как загипнотизированный, смотрит на мои губы. Он не двигается, не моргает, кажется, что почти не дышит.
Не двигается даже тогда, когда я обхожу его и приближаюсь к столу, открываю труп.
Да. Это она.
Лицо в порезах и глубоких ранах от битого стекла, горло и грудная клетка сдавлены и расплющены, торчат сквозь кожу сломанные кости предплечий и ребер. Рыжая копна тусклая и влажная, кожа синюшно-серая.
Карину не успели собрать. Не успели вскрыть, только обмыли.
– Тебе... – начинает Ковалевский, но замолкает, когда я протягиваю в его сторону руку. На раскрытую ладонь через несколько секунд опускается сфера. Почти такая же, в которой до недавнего времени ждал Федор Борисович, разве что немного побольше.
Сфера прозрачная, теплая от тела Ковалевского и удивительно легкая.
– Ты…
– Теперь помолчи, - возвращаюсь я к трупу, сжимая пальцы на шаре. У Пикассо была «Девочка на шаре», у меня будет девочка в шаре.
Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, потому что по непонятной причине снова начинаю нервничать.
Ладно, Громова, пять минут позора, и ты свободна.
Я смотрю на мертвое, застывшее лицо Карины, обхватываю пальцами запястье. Ледяное правое запястье. Кажется, что холод вокруг именно из-за нее, из-за девушки на столе. Прикрываю глаза.
И снова чувствую это.
Это…
Оно мерзкое, липкое, вязкое и душное.
Мне тесно в нем. Мне тесно здесь.
Горло перехватывает и сжимает, дергается болезненно желудок, подкатывает желчь…
По лесу в одиночестве гулять о…
Что это? Что за…
…голову сдавливает бетонная плита, рука будто по локоть увязла в жидком тесте, а перед глазами кроваво-багровая пленка. Тело прошивает, дергает, словно я схватилась за оголенные провода, по позвоночнику течет пот, из прокушенной губы – кровь. У иных есть кровь, такая же красная, как и…
Как твое имя?
…людей.
Голос низкий, грубый, отдается эхом. Как сон во сне.
Я сжимаю челюсти, ощущаю, как пульсирует, просачивается, обволакивая пальцы…